OKNO logo by Christine Zeytounian-BelousКНО" № 10 (13)                                                                  
Оглавление Архив Авторам Главная страница

 

Поиски жанра


Владимир Тучков (Москва)



 
Иван Иванович

Космическая поэма


     Иван Иванович так звали манекена, которого отправили в космическую неизвестность на корабле Восток минус один.
     Отправили раньше Гагарина, чтобы проверить системы ракеты и прочность костей.
     Он был не прост. В груди Ивана Ивановича контейнер был вмонтирован.
     А в контейнере собака Звездочка.

     (Собачье сердце,  скажут те, у кого сердце ослиное, а ум с пятачок).

     Милая Звездочка, послушная и доверчивая, к людям льнущая.

     В общем, выжили оба.
     Иван Иванович бережно пронес Звездочку через страшный мрак космоса. И опустил на землю во чреве, как мать, хоть был и мужского пола.
     И так исхитрился, так вывернулся при посадке, чтобы даже ей хвост не повредить, что вывихнул ногу.
     Ну, а зачем в космонавтском отряде инвалид?
     Инвалида не надо.
     Потому что вон сколько русские бабы рожают отважных парней, готовых и в огонь, и в воду по зову родной Коммунистической партии.
     В общем, списали.
     В музей.
     Где по ночам бродят голодные мыши. И нюхают грудь Ивана Ивановича, от которой по-прежнему сладко пахнет собакой. А в то же время и Звездочкой. То есть космосом. И мысли у мышей путаются, заплетаются в туманность Андромеды.

     (Сразу должен сказать, что судьба Звездочки мне неизвестна. Наверно, дожила свой собачий век на казенных харчах, периодически сдавая кровь и мочу на анализ).

     И долгие годы Иван Иванович так и жил, словно в ссылке, словно в тюрьме, вспоминая свое героическое прошлое. И парней из отряда космонавтов, с которыми успел подружиться.
     И узнавал постепенно с печалью и болью в груди, из которой вынули Звездочку, - этот в ракете сгорел, у того отказало на центрифуге сердце, те при посадке погибли...
     Потом умерла его дочка Звездочка.
     А потом уже начали от старости. От перегрузки лет.
     Да и он был уж далеко не мальчик, и не парень, не в самом расцвете лет, которые стали уже листопадные.
     Голова поседела.
     Полиартрит пошел гулять по суставам с кастетом.
     И прочее, прочее, прочее.

     А потом вдруг его нарядили в нарядное, в свежее, ненадеванное.
     Накололи на теле татуировки ярко-красного цвета серпы, молоты, звезды, эсэсэсэры, профиль Ленина, профиль Сталина.
     И Королева лик.
     И в бизнес-классе доставили в Лондон.
     На Сотбис, где стучат молотком, отчего цифры сыплются с потолка, словно звезды.

     (Мне представляется, что если бы скелет Звездочки удалось отыскать и при помощи генетической экспертизы доказать его подлинность, то и он бы ушел с молотка за свирепую цену).

     А Иван Иванович сидел в кресле. И ничего не понимал. Потому что не знал ничего ни о Сотбисе, ни о том, что можно за деньги продавать пока еще не совсем умершую историю.
     Семьдесят пять раз молоток поднимался. Ровно столько, сколько было бы сейчас Гагарину лет.
     С таким же азартом стучал молоток, как когда-то, когда Иван Иванович был молод, премьер Никита Хрущев колотил башмаком по трибуне ООН.

     Сорок три раза он стучал однократно.
     Иван Иванович сидел и с грустью думал, что так же вот приколачивают к гробу крышку.
     Тридцать один раз молоток стучал дважды.
     Иван Иванович вспомнил, как врач при осмотре перед стартом, трогая грудь Звездочки стетоскопом, говорил в том же ритме: систола-диастола, систола-диастола, систола-диастола, систола-диастола, систола-диастола, систола-диастола, систола-диастола, систола-диастола, систола-диастола, систола-диастола, систола-диастола, систола-диастола, систола-диастола, систола-диастола, систола-диастола, систола-диастола, систола-диастола, систола-диастола, систола-диастола, систола-диастола, систола-диастола, систола-диастола, систола-диастола, систола-диастола, систола-диастола, систола-диастола, систола-диастола, систола-диастола, систола-диастола, систола-диастола, систола-диастола.
     И ровно столько же раз.
     А в конце молоток простучал три раза.

     Так он попал к Березовскому.

     По вечерам Березовский сажает Ивана Ивановича напротив себя.
     Между ними стол, на котором:
     черный хлеб,
     картошка в мундире,
     селедка,
     квашеная капуста,
     соль на обрывке газетном,
     репчатый лук
     и русская водка.

     (Сейчас в Лондоне все эти милые сердцу русского продукты не такая уж и большая редкость. Для людей побогаче их привозят спецрейсом из самой Москвы. Для людей победнее с Брайтон-Бич. Но это, конечно, сортом пониже, поскольку контрафакт).

     Березовский наливает стакан до краев и вставляет в ладонь Ивана Ивановича.
     Наливает второй и чокается с Иваном Ивановичем, выпивает большими глотками, крякая, заедая капустой, беря ее пальцами и отправляя в рот, стосковавшийся по отчизне.
     И просит: Иван Иванович, расскажи мне про русский космос.
     Как там?
     Как ты летал?
     Что там видел?
     Страшно было?
     Холодно?
     Одиноко?

     Иван Иванович рад бы рассказать, да, собственно, нечего.
     Он ничего, собственно, в космосе и не видел.
     Потому что вынашивал Звездочку, берег ее внутри себя, заслоняя от радиации, перегрузок, от температуры минус двести семьдесят три градуса по Цельсию, от сексотов Кей-Джи-Би, от потомков академика Павлова.
     Потому и молчит.
     Только чокается.
     Но вскоре начинает кивать головой:
     да, это так,  русская ракета была самой сильной в мире,
     да, это так,  мои друзья из отряда космонавтов могли выпить ведро и кончать за ночь двадцать пять раз,
     да, это так,  мы метелили кэгэбэшных чмошников, они у нас умывались кровавыми соплями,
     да, это так,  Королев перед смертью спрятал свой главный чертеж у себя на даче, он сказал хладеющими губами: пусть потомки достроят, что я не успел.
     Так они сидят и пьют всю ночь напролет:
     Иван Иванович космонавт номер минус один
     и
     Борис Абрамович олигарх номер минус один.
     И ближе к утру, уже почти засыпая, Березовский шепчет:
     Мы с тобой еще полетим. К самым звездам. Ведь мы с тобой орлиного племени.
     Иван Иванович кивает и отчетливо говорит:
ПОЛЕТИМ!


 

Владимир Тучков родился в Москве в 1949 году. Окончил факультет электроники Московского лесотехнического института. При советской власти работал разработчиком компьютеров, после ее окончания перешел в журналистику. Работал обозревателем газеты Вечерняя Москва. Автор двух поэтических книг Заблудившиеся в зеркалах (М.: Музей Вадима Сидура, 1995) и Майор Азии (М.: Издательство Р. Элинина, 2009), а также 12-ти книг прозы, две последние из которых Последняя почка (СПб.: Лимбус Пресс, 2008) и Русский эндшпиль (М.: Новое литературное обозрение, 2010). Издавался также в европейских странах и в США.