OKNO logo by Christine Zeytounian-BelousКНО" № 7 (10)                                                                  
Оглавление Архив Авторам Главная страница

 

Проза

Юрий Буйда (Москва)



 
Морвал и мономил

Рассказ

- Похоже, она просыпается, - сказал слепой Феликс, сын слепого Феликса и внук слепого Феликса. Не сегодня-завтра и проснется.

Священник отец Гавриил, на спор плевком сбивавший с пяти метров муху, неосторожно залетавшую в ресторан, покачал головой.

- Легковерие, конечно, не хуже неверия, но все же в списке смертных грехов оно на восьмом месте. Отец Гавриил извлек из нагрудного кармана листочек лаврушки и понюхал. Не пахнет. И со вздохом добавил: - Красота должна прийти в мир, но удастся ли нам ее спасти?

- Красивая женщина это еще не красота, - заметил библиотекарь Иванов-Не-Тот. И счастье не выигрыш в лотерею. Если бы это было так, Богу оставалось бы только смеяться над своими созданиями. Но Он еще никогда не смеялся. Юмор Господа неисповедим.

Слепец пожал плечами. Он и сам понимал: пока что-то не изменится, никто в городке не поверит, что Спящая Красавица Ханна, пролежавшая в подвале собора больше полутора веков, проснется да еще заговорит, вспомнив слова, давно вышедшие из употребления. Ведь солнце по-прежнему каждый день вставало где надо, и садилось когда положено; женщины, рождавшиеся с крыльями, как всегда, на вопрос, почему они не летают, отвечали: А нам крылья не мешают; люди забыли, что значит бояться смерти, и никогда не смотрели вверх, потому что голуби вот уже более ста лет не летали, а ходили по земле, как куры; и ни лимоны, ни лавровый лист, которыми теперь были завалены все магазины, не пахли ничем, - только лимонами и лаврами

Посетители ресторана Собака Павлова вернулись к своему пиву, когда вдруг раздался голос старухи по прозвищу Баба Жа:

- Может, Феликс и не врет. Он сегодня выиграл в лотерею авторучку. А со счастьем можно и без души прожить.

Ну, уж в это-то поверить никто и не мог, даже если бы хотел: Баба Жа продавала лотерейные билеты вот уже скоро сто лет, но еще никому не выпадала удача. Однако ветхая старуха, презиравшая удачу, но свято верившая в судьбу, только молча предъявила билет и выигрышную таблицу торчавшей за стойкой Вовке Службе, у которой, как и у ее прабабок, голова, грудь и задница были одного размера.

- Чтоб мне провалиться, - прошептала Вовка. Выиграл! Кажется, у человека и впрямь есть душа, и пришла, наконец, очередь Господа посмеяться?

В это время и ударил колокол с реки, когда-то возвещавший о возвращении контрабандистов домой и за это по приказу властей лишенный языка. И тысячи ошалевших, себе не верящих жителей городка бросились к пристани

Первой учуяв приближающийся запах лимона и лавра, Ханна всегда успевала прежде всех к пристани, когда хищнорылый пароход Хайдарабад, с шумным присвистом плеща плицами огромных колес, весь порыв, весь натиск, весь водокрушительная мощь железа, с искристо-черным плащом дыма за кормой, - являлся потрясенным жителям городка на носу, конечно же, капитант Борис Бох белая фуражка, белый китель с золотыми вензелями и пуговицами, дерзкий, наглый, слегка пьяный, с обезьянкой на плече. Первый вечер он проводил в ресторане в парусиновом кресле, опустив огромные волосатые ноги с узкими сильными ступнями в медный таз, наполненный горячей водой с лимонным соком и лавровым листом, покуривая черную сигару, крепостью не уступавшую цианистому калию. Чем пахнет настоящая жизнь? вопрошал он. Чем пахнут жажда жизни и слава Господня? Лимоном и лавром! - восторженно кричали хмельные женщины. И только Ханна, поглаживая слепую голубку, мостившуюся на ее плече, назло всем, конечно, по-детски переворачивала слова: Морвал и мономил. Капитан Бох накопил толику серебряных талеров и устал от походов по тайным водам, погонь и перестрелок с пограничниками, и уже давно не скрывал, что желает только одного уплыть навсегда с красавицей Ханной в порт Там, где мастера-стекольщики выдувают самые красивые в мире закаты, а мужчины прикуривают от женских улыбок. Россия такая огромная страна, что будущего в ней всегда больше, чем прошлого, - говорил он. А все реки одна река. Я устал от вечности и бесконечности я не хочу умирать, я хочу когда-нибудь просто умереть.

Его желания вскоре исполнились почти все.

Когда одетая в подвенечное платье Ханна прибыла на судно, от бортов до топов украшенное цветами и фонариками, она обнаружила Боха в кают-компании, где звучала музыка и пахло розами. Розы были повсюду в вазах на столах и на консолях, обвивали колонны, скрещивались длинными гирляндами под потолком, - вся каюта была изукрашена розами белыми и желтыми, цвета чистой артериальной крови и столетнего бордо... Капитан сидел в кресле с сигарой в руке. Гардения алой шапочкой пузырилась в петлице. Бокал стоял на подносе, рядом с огромной пузатой бутылкой. Похоже, он спал. Вытянув ноги и далеко назад закинув голову. Сзади что-то шевельнулось, и Ханна в ужасе обернулась. Сидевшая на рояле обезьянка вдруг оскалилась, спрыгнула на клавиши там-тарарам! и скакнула в открытое окно. И вдруг розы все, сколько ни было их в каюте, в вазах и под потолком, стали бесшумно опадать, осыпаться. Казалось, в каюте вдруг повалил густой снег из лепестков роз белых и желтых, светло-кровавых и исчерна-бордовых... Ступая по пышному ковру из лепестков, она вернулась к капитану и дунула ему в лицо розовые лепестки разлетелись, застряв лишь в волосах и бороде. Глаза у Боха были выколоты. Раны прикрыты двумя серебряными талерами. Третий талер он сжимал зубами, как пулю.

Утверждали, что он чем-то не угодил хозяевам. Другие говорили, что власти давно охотились за бесшабашным капитаном, перевозившим в ящиках с лимонами и в мешках с лавром оружие для бунтовщиков.

Ханна не слушала соболезнований она молча проследовала в подземелье древнего собора, где с незапамятных времен пустовал саркофаг какого-то святого, деяния которого памятны более Богу, чем людям, и, сбросив подвенечный наряд, легла в гробницу. На груди у нее примостилась голубка. Когда спохватились, выяснилось, что девушка уснула мертвым сном. Ее решили не трогать. Так она и пролежала почти сто лет под крышкой саркофага со спящей голубкой на груди. За нею ухаживали только слепые (ведь девушка была непорочна и нага), от которых люди и знали, что Ханна по-прежнему спит не жива, не мертва. Как слепая птица у ее левой груди.

Не сразу люди поняли, что же случилось на самом деле, и только спустя несколько месяцев кто-то вдруг сказал: Да ведь запаха нет! Мир утратил все запахи! Так и было, хотя многие считали, что мир утратил только любовь.

И как ни поливали лимоны лимонным соком, они пахли только лимонным соком, а вовсе не обжигающей жаждой жизни и славой Господней.

Много раз ее пытались разбудить, но это никому так и не удалось. В конце концов с этим смирились. Она стала Спящей Царевной. Спящие различаются только ландшафтом, потому что у них нет ни прошлого, ни будущего. Она не утратила пола она закрылась, как цветок. Это было чудо, и вскоре сюда пошли, как в церковь. Загадывали желания. Произносили какие-то заклинания у многих шевелились губы. Быть может, это были вовсе и не заклинания и не молитвы, а проклятия их она тоже сполна заслужила. Потому что она-то и была смыслом этого города, всей этой жизни, с ее редкими просветами счастья и ядовитыми змеями в колодцах, нескончаемым трудом, за который платили гроши или вовсе не платили, с запахом керосинок и кошачьей мочи, с беспрестанным пьянством на свадьбах и похоронахВосхищение и страх - ведь она пережила все и всех. Революции и войны, ребятишек, умерших от скарлатины, и стариков, задохнувшихся избытком безжизненной жизни Люди рождались, женились, заводили детей, строили, воевали, а она лежала, нет, она покоилась в саркофаге, вне времен и людей, но без нее, как многие понимали, не было бы ни времен, ни людей, ни даже города, а может быть, и мира. Она была звеном, связующим мир. Старики знали, что их правнуки увидят ее точно такой же, какой видели ее они, и в этом было что-то бессмысленно-умиротворяющее: значит, есть, есть сила над временами, незримо пронизывающая человеческие жизни и превращающая их в общую жизнь. Неизменная, прекрасная, нетленная. И живая. Вот что было важнее важного: она была живая. Она спала так давно, что одно это позволяло людям надеяться на конечную справедливость, на последний Суд, на истину в последней инстанции, которую хранила Спящая, и многим было довольно одной этой мысли, и мало кому хотелось, чтобы она вот сейчас вдруг проснулась и сказала все, что знает, потому что все были уверены: ее знания не выдержит никто. Пусть лежит, свидетельствуя жизнь и правду. Это для всех. А когда придет время и потрясется земля, когда матери станут пожирать своих детей, а отцы убивать сыновей, когда свихнувшиеся боги с упоением устроят великую бойню, когда вся эта жизнь окажется на самом краю, и дальше идти будет некуда, - вот тогда и придут к ней миллионы и она встанет и скажет, и только эти отчаявшиеся миллионы примут ее правду и не умрут, а сделают по слову ее и установят на земле настоящую правду...

Собравшиеся на пристани люди ждали, когда же из-за поворота появится хищнорылый Хайдарабад, давно сгнивший и погрузившийся по самые мачты в ил, и мысли их были заняты только одной мыслью: Неужели наступили последние времена и она проснется? Что же мы скажем друг другу? И что же будет?

Бох умер, пароход сгнил, красавица в гробу, - сказала Баба Жа. - Не пора ли заняться настоящим делом? Господи, что за народ! Впервые кто-то выиграл в лотерею а они призраков встречают!

И побрела в ресторан, чтобы стребовать выигрыш эту чертову авторучку.

Парохода не было, и люди молча побрели восвояси, боясь смотреть друг на друга, не то что разговаривать. Им было стыдно. И никто не одернул наглеца, когда тот сказал:

- Ну проснется и что? Пописает наконец, выйдет замуж и станет сажать картошку. И жарить ее с луком и грибами, чтобы запах плыл по всей улице

Запах!

Слепец Феликс вдруг остановился и потянул ноздрями. Его примеру последовал и отец Гавриил. Они переглянулись, слепой и зрячий, и бросились к собору. За ними побежали остальные. Потому что все почувствовали в воздухе что-то, что когда-то называлось запахом, хотя никто и не понял, что это и чем это, черт возьми, пахнет

Растолкав людей, слепец и священник спустились в подземелье и, выдохнув, подняли крышку саркофага. Гробница была пуста. Только слепая голубка приветствовала огорошенных мужчин тонким воркованием. Ханна исчезла. Как будто и не было ее никогда. А может, и не было? И все дело в легковерии, так часто побуждающем людей путать мечту с реальностью, а красоту с красивой женщиной?

Они поднялись наверх, и священник сухо сообщил людям о пропаже Ханны.

Феликс был вынужден это подтвердить, предварительно поклявшись, что еще утром она в саркофаге была.

- Значит, уже и слепым верить нельзя, - с грустью проговорил Иванов-Не-Тот. Значит, и этот мир рухнул.

Ему пришлось вжать голову в плечи из подвала что-то с шумом вылетело и метнулось над толпой в вверх, в небо. Это была голубка, через несколько мгновений превратившаяся в жгуче-белую точку на небе. Люди завороженно следили за ее полетом, пока у них не закружились головы, и только тогда все поняли, почему кружатся головы: от запаха, Боже мой, от запаха - в мир вернулись запахи, и снова мир сильнее всего пах лимоном и лавром, и пусть не прибавилось в жизни смысла, а Слово по-прежнему оставалось бессловесным, и красавица исчезла, а красоты вроде бы пока не прибыло, - пусть так, но все можно было отдать за счастливое головокружение, за этот полет голубки, даже за всю эту окружающую грязь, жестокость и бессмыслицу только потому, что они вновь запахли лимоном и лавром

- Морвал и мономил, - прошептал Иванов-Не-Тот.

- Вот! Баба Жа протянула слепцу авторучку. Случилось же, а? Только вот что?

Феликс взял ее руку, написал на морщинстой ладони давно вышедшее из употребления слово и с силой сжал ее пальцы в кулак.

- Вот что случилось. Разожмешь на том свете, - сказал он. Теперь-то нам есть что сказать Богу. Надо же и Ему хоть раз в жизни посмеяться.

Баба Жа с сомнением шевельнула крыльями, глубоко вздохнула от страха и разжала кулак


 


Юрий Буйда родился в 1954 году в поселке Знаменск Калининградской области в семье служащих. После окончания Калининградского университета (1982) работал журналистом. Печатается как прозаик с 1991 года. Произведения Буйды переведены на немецкий, польский, финский, французский, японский языки. Он отмечен премиями журналов Октябрь (1992), Знамя (1995, 1996), малой премией им. Аполлона Григорьева за книгу Прусская невеста (1998). В шорт-листы Букеровской премии входили его роман Дон Домино (1994) и Прусская невеста (1999).