OKNO logo by Christine Zeytounian-BelousКНО" № 8 (11)                                                                  
Оглавление Архив Авторам Главная страница

 

Наследие

Лев Львович Толстой



 
Опыт моей жизни

Мемуары






Предисловие публикатора



Неизвестный Лев Толстой

 

В литературных кругах начала XX века его знали как графа Льва Толстого-сына или графа Льва Толстого-младшего. И никто не догадывался, какой болью отзывалось это уточнение в душе самолюбивого автора. Единственный из детей Л.Н. Толстого, избравший профессию литератора, он был обречен всегда оставаться в тени великого отца. Двух Львов Толстых в истории культуры быть не может. Имя, данное родителями на счастье, в реальной жизни стало источником недоразумений, горестей и обид.

Среди его портретов и фотографий есть несколько особенно показательных. На одном снимке изображен «сын-студент Лев Львович, самый красивый, очень похожий на мать»[1]. С портрета И.Е. Репина, сделанного в апреле 1905 года, на зрителя смотрит измученный жизнью надломленный человек, многое утративший из юношеских надежд и очень мало что получивший взамен[2]. Между ними пролегла целая жизнь, в которой притягивание к отцу и отталкивание от толстовского учения заняло почти все время, что было щедро отпущено Л.Л. Толстому.

Он родился на излете весны, 20 мая 1869 года в Ясной Поляне, и первые его детские воспоминания так или иначе связаны с родным гнездом, нежностью и заботой домашних. Позднее он воссоздал многое из того, что он испытал в первые двенадцать лет жизни, в книге «Яша Полянов: Воспоминания для детей из детства», – на мой взгляд, лучшем из всего, что он написал за свою долгую и мучительную жизнь[3]. Одно из лирических отступлений в ней звучит так:

«Когда я пишу эти воспоминания, мне все кажется, что я помню не только, как Петю и других моих братьев купали в ванне, присыпали желтым порошком, пеленали, кормили, но и меня самого. Мне все кажется теперь, что это я сам лежал на коленях матери и сосал ее теплое, сладковатое молоко. Она с любовью наклоняется надо мной и внимательно разглядывает. А я так занят моим делом, так старательно втягиваю в себя вкусное молоко, что не хочу отрываться, и все-таки приятно сознаю, что мать занимается мной и с любовью меня изучает.

Неужели я не помню того обидного, горького чувства, когда хочешь шевельнуть ручонками, а не можешь, потому что ужасные пеленки туго стянули тебя? Когда хочешь пожаловаться на что-нибудь, пищишь и ворочаешься, а тебя не слышат и не понимают? Неужели я не помню, как в те редкие минуты, когда меня распеленывали, я начинал брыкаться и радоваться и захлебываться от наслаждения при чувстве данной мне короткой свободы? А эти вечера, темные осенние вечера, когда горит, бывало, лампочка в нашей детской, заслоненная зеленым абажуром, и все тихо-тихо кругом в доме… Няня сидит за столом в своем углу и вяжет чулок. Я лежу у мамα на коленях и сладко дремлю. Мамα о чем-то вполголоса переговаривается с няней. Боже, как я любил эти дорогие мне голоса, всегда заботливые и немного печальные, как чувствовал их и как мне хотелось, чтобы этим двум людям всегда было хорошо на свете. Но если я ошибаюсь, и это был не я на коленях у матери, и если я смешиваю воспоминания позднейшие с прежними, то, вероятно, это потому, что я часто видел, как мамα по вечерам кормила других моих маленьких братьев, и часто представлял себя на их месте. По тому же самому мне кажется теперь, что я помню, как я выучился ходить, как выучился выговаривать первые слова, как выучился есть с ложечки.

Я давно уже ползаю на четвереньках по всей комнате, встаю иногда на ноги, но еще боюсь ступить больше двух шагов, если нет передо мной протянутых рук. К нам в детскую входит мамα. Няня хочет показать ей мои успехи и заставляет идти. Я стараюсь изо всех сил не осрамиться перед мамα и, сам встав с пола на ноги, бегу к няне. Она отступает от меня, все время протягивая мне руки, и я незаметно пробегаю через всю комнату и падаю в нянины объятия. Мамα подбегает ко мне, и поднимает к себе на руки, и целует, и нежно меня ласкает. А я с любовью повторяю ее имя. Что же это? Воспоминание или воображение?»[4]

Этот вопрос не раз возникает при чтении сочинений Л.Л. Толстого[5].

Сознание избранности пришло к нему довольно рано. Едва переступив порог классической мужской гимназии Л.И. Поливанова в Москве, он стал подписываться, как отец, словно пробуя, примеряя на себя эту ношу: «Лев Толстой». Еще не вполне понимая, как странно выглядит это сочетание применительно к мальчику в гимназической форме, он 25 cентября 1884 года в письме к матери пояснил: «Л. Толстой – ужо так я расписываюсь в журнал<е>, когда я дежурный в классе»[6].

А в феврале 1902 года, будучи уже весьма известным литератором, он был вынужден поместить в журнале «Ежемесячные сочинения», параллельно с главами своего нового произведения, разъяснение: «Письмо Льва Толстого-сына. Автор романа „Поиски и примирение“ по поводу подписи своей Лев Толстой-сын просит нас напечатать следующее его примечание: „Некоторым читателям, м.б., непривычна и несимпатична почему-либо эта моя подпись. Но я должен был заменить ею прежнюю: Л.Л. Толстой, потому что за границей эту последнюю подпись часто смешивали с подписью моего отца, что порождало нежелательные недоразумения”»[7].

Таков был итог первого десятилетия его литературной жизни. Современники называли его по-разному: Н.С. Лесков – Кит Китычем, Львом вторым; В.В. Стасов и    А.С. Суворин – Тигром Тигрычем[8]; журналисты позднее упражнялись в остроумии, уничижительно именуя его то Львом Толстым маленьким, то Львом Толстым нововременским[9]. Но в глазах тех, кто по-доброму относился к нему, он был не только Л.Л. Толстым, но прежде всего, как писал Лесков молодой писательнице В. Микулич, «сыном любимого Вами Великого человека и нашего общего друга»[10].

С 1878 года Л.Л. Толстой пробовал вести дневник. Первые записи его не сохранились, и мы знаем о них только из упоминаний его старшей сестры                      Т.Л. Сухотиной-Толстой[11]. Позднее дневник Л.Л. Толстого лег в основу его книги воспоминаний «Опыт моей жизни», работу над которой мемуарист не прекращал вплоть до своей смерти в 1945 году.

В лучших сочинениях Л.Л. Толстого читателя подкупала искренность автора, живая интонация, достоверность ситуаций, образов и картин. Все это делает книгу воспоминаний Л.Л. Толстого по-своему уникальным документом. Автор не пытается обелить себя, с редким мужеством воспроизводит самые опасные эпизоды, в том числе и споры с отцом летом 1910 года, когда он, не раздумывая, однозначно принял сторону нежно любимой матери, по существу, не заметив душевной болезни С.А. Толстой[12].

Через несколько месяцев после смерти отца Л.Л. Толстой в Париже, где он с 1909 года учился у О. Родена, начинает рисовать и лепить Л.Н. Толстого. Этот бронзовый скульптурный портрет великого писателя широко известен не только в России, где он был показан осенью 1912 года на выставке в Петербурге вместе с бюстом С.А. Толстой, но и в Америке, где Л.Л. Толстой побывал весной 1911 года и подарил бронзовый бюст отца музею Метрополитен в Нью-Йорке.

Вообще образ отца не давал Л.Л. Толстому покоя, и он рисовал и лепил его вновь и вновь. Складывается впечатление, что руки Л.Л. Толстого были умнее его головы. Там, где литератор полемизировал с учением Толстого, скульптор и художник словно стремился искупить грехи того последнего лета 1910 года. Он рисовал отца с кричащим ртом и пронзительными глазами – таким, каким, вероятно, запомнил его в те дни перед своим отъездом из Ясной Поляны[13].

В книге воспоминаний, как и в 1918 году на страницах издаваемой им газеты «Весточка»[14], Л.Л. Толстой и продолжает свою полемику с отцом, и ищет в толстовском учении нечто такое, что раньше было понятно одним лишь «тёмным», а теперь вдруг оказалось жизненно важно и для него самого.

Передавая мне рукопись воспоминаний Л.Л. Толстого, его сын и душеприказчик Никита Львович Толстой (1902-1992) особо подчеркнул: «<…> Папα просил, чтобы мемуары были полностью изданы в печати, „в назидание потомству“ <…>»[15].

Прошло почти два десятка лет, но книга так и не нашла своего издателя, хотя ее научно-биографическая и историко-литературная ценность очевидна. Она дополняет наше представление об атмосфере яснополянского дома, в чем-то корректирует его и во многом позволяет по-новому взглянуть на семейную драму Толстых.

Благодарю сотрудников Государственного музея Л.Н. Толстого в Москве, мемориального музея-усадьбы «Ясная Поляна», отдела рукописей Института русской литературы (Пушкинского Дома) Российской Академии наук, отечественных и зарубежных коллег, без деятельной помощи которых настоящее издание не могло состояться.

Особая признательность и благодарность профессору Г.В. Краснову, много лет назад открывшему для меня семейный круг Л.Н. Толстого; профессору М.Г. Соколянскому (Любек) за помощь в расшифровке отдельных мест в тексте; профессору Такаси Фудзинума, в чьем переводе публикуются отклики японской печати на пребывание      Л.Л. Толстого в стране восходящего солнца зимой 1917 года; другу шведских потомков Л.Л. Толстого, переводчице Т.Л. Балдовской; редактору Н.Л. Панкратовой, терпеливо работавшей с рукописью, пока издательство «Согласие» не прекратило своего существования.

Мемуары Л.Л. Толстого печатаются по авторизованной машинописи с обширной рукописной правкой, присланной мне для работы и публикации в России Сергеем Михайловичем Толстым (1911-1996) и переданной мной на хранение в Государственный музей Л.Н. Толстого в Москве (ОР ГМТ. Архив Л.Л. Толстого).

Валерия Абросимова

 



[1] См.: Ганзен П.Г. Пять дней в Ясной Поляне (В апреле 1890 г.) //Л.Н. Толстой в воспоминаниях современников: В 2-х томах. М.: Худож. лит., 1978. Т. 1. С. 456.

[2] И.Е. Репин неоднократно писал Л.Л. Толстого, но портрет 1905 года считается одной из лучших работ художника. – См.: Немировская М. Портреты И.Е. Репина: Графика. М.: Искусство, 1974. С. 76-81, 115-117; Грабарь И. Репин: Монография: В 2-х томах. М.: Наука, 1964. Т. 2. С. 170. См. также: Илья Ефимович Репин: 1844-1930: К 150-летию со дня рождения: Каталог выставки. М., 1994. С. 197; Абросимова В., Зорина С. Переписка Л.Л. Толстого с Н.Б. Нордман и И.Е. Репиным //Новый журнал. СПб., 1998,  № 4. С. 147-171.

[3] Эта книга Л.Л. Толстого первоначально печаталась в журнале для детей «Родник» (СПб., 1898, №№ 1-5), потом вышла отдельным изданием (М., 1899). В начале 1906 года книга была переиздана с рисунками А.К. Бальдингера (СПб.; М.: Издание Т-ва М.О. Вольф. [Б.г.]).

[4] См.: Толстой Л.Л. Яша Полянов: Воспоминания для детей из детства. Изд. 2-е. СПб.; М.: Издание Т-ва М.О. Вольф. [1906]. С. 99-100.

[5] Первые рассказы Л.Л. Толстого появились в 1891 году под псевдонимом. – См.: Львов Л. Любовь //Книжки «Недели»: Ежемесячный литературный журнал. СПб., 1891.

[6] Отдел рукописей Государственного музея Л.Н. Толстого в Москве (в дальнейшем ОР ГМТ). Архив С.А. Толстой, п. 103, № 13766. Л. 1 об. Автограф. Курсив мой. – В.А.

[7] См.: Ежемесячные сочинения: Лит. журнал И. Ясинского. СПб., 1902, № 2. С. 238.

[8] Кит Китыч, Тигр Тигрыч – по аналогии с насмешливым обращением к одному из персонажей комедии А.Н. Островского «В чужом пиру похмелье», – богатому купцу Титу Титычу Брускову.

[9] С 1898 года Л.Л. Толстой переписывался с А.С. Сувориным, время от времени посылал в «Новое время» свои рассказы и переводы, а с 1903 года печатался в газете регулярно, особенно в период русско-японской войны и революции 1905 года. – См. об этом подробнее: «Время идет интереснейшее…» (Письма Л.Л. Толстого к Николаю II) /Публикация В.Н. Абросимовой и С.Р. Зориной //Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1992 год. СПб.: Акад. проект, 1996. С. 98-168.

[10] См.: Микулич В. Письма Н.С. Лескова //Литературная мысль: Альманах. Л., 1925. Отд. II.     С. 267.

[11] См.: Сухотина-Толстая Т.Л. Дневник. М.: Правда, 1987. С. 14.

[12] Этот фрагмент мемуаров опубликован. – См.: Толстой Л.Л. Опыт моей жизни //Наше наследие. М., 1991, № 5. С. 83-97.

[13] Один из таких рисунков Л.Л. Толстого был опубликован в юбилейном году. – См.: Иллюстрированная Россия. Париж, 1928, № 6. С. 2.

[14] Первый номер газеты вышел в Петрограде 24 августа 1918 года. Последний, десятый номер – 6 сентября 1918 года. Приступая к изданию газеты в смутное время, Л.Л. Толстой писал: «„Весточка“ хотела бы иногда напоминать читателям великие мысли великого искателя правды. В каждом номере мы будем помещать мысли из „Круга чтения“ в его память» (№ 1. С. 4). Фрагменты печатались с подзаголовком «Свод мировой мудрости и завещание духа Льва Николаевича».

[15] Из письма ко мне Н.Л. Толстого.

 

Том 1


Вместо предисловия

 

Во всей моей жизни больше всех людей я любил мою неоцененную мать.

Она плакала, молилась и благословляла меня, когда тринадцатимесячным ребенком отнимала от груди и записала тогда в своем дневнике, что, прощаясь со мной, жалела меня больше всех остальных детей(1).

Ее благословение и моя любовь к ней воодушевляют эту работу, которую посвящаю ее памяти(2).

Я разделил эти мемуары на три книги. В двух первых я описываю в широких штрихах главные события и впечатления моей жизни, в третьей – «Lungarno»(3) – я излагаю мои взгляды на более других интересовавшие меня в течение жизни вопросы.

(Tous droits reserves par l’auteur pour tous les pays, la Russie des Soviets inclue*)

 

Л.Л. Толстой

 

Книга 1

Глава 1

Род Толстых. Родители и я. Мое рождение. Няня и мать. Братья и сестры

 

Уважайте, почитайте и узнавайте тех, кто были вашими предками. Усилиями и страданиями они дали вам лучший в мире дар, – дар жизни.

Ваша семья и ваш род, выросшие в той же стране и на той же почве, где родились вы, жили и боролись не для того, чтобы вы были ничтожнее, слабее и несчастнее их, а для того, чтобы во всех отношениях вы стали совершеннее и воспользовались их знаниями и опытом.

Чтите предков ваших, они были героями жизни, какими хотели, чтобы были и вы.

Нужно ли подчеркивать, что сила всякой нации в почитании рода, – предков, родителей и семьи, и на ней держится ее единство и могущество? В России, как и в большинстве других европейских стран, идея рода утрачивается под наплывом массы смешанных национальностей, затопивших древние родовые поколения.

Между тем, что может быть важнее для развития жизни личности и народа, сохранения в целости их старинных родовых корней, первые отпрыски которых объединили и создали государство, и что может быть естественнее для человека, как ни почитание этих родов из поколения в поколение в стремлении продолжать их и совершенствовать?

Я, конечно, не говорю о культе предков исключительно дворянских родов. Он одинаково важен для всех людей, всех классов потому, что существуют аристократии: крестьянская, рабочая, купеческая и другие, и вот они одинаково должны чтить своих предков.

В русском энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона можно найти длинный ряд имен Толстых, так или иначе отмеченных русской жизнью и историей(4).

Полководцы, государственные деятели, писатели, поэты, артисты, – они оставили свой след во многих областях и на многих поприщах жизни.

Существуют два тома русских дворянских родов, со всеми женскими линиями, в которых помещено родословное древо Толстых, вплоть до моего отца Льва Николаевича(5). Этот род, или «клан», вошедший в жизнь России из глубины веков, – в сущности, не род, а целая отдельная, не похожая на других, раса, сохранившая свои особенности и до сих пор. За редкими исключениями Толстые оберегли себя от влияний кровей, которые могли бы значительно видоизменить главные черты их характера, и до 22-го своего поколения остались теми же Толстыми, какими были раньше.

Общепринятая версия та, что начало толстовского рода надо искать с 1353 года, когда «некий муж честный» по прозвищу Индрис из «Индроса» – «выехавший из немец», «из цесарской земли» прибыл в город Чернигов(6).

Что именно означает эта запись, установить в точности не легко. Наш предок пришел в Россию из Индроса, может быть, из Швеции, так как в этой стране было целое племя, называвшееся когда-то «россами», от которых, по мнению некоторых историков, Россия взяла свое имя. До сих пор побережье Балтийского моря к северу от Стокгольма называется Roslagen(7) – это восточные шхеры Упландии, из которых, направляясь на Восток, выплывали древние викинги.

Граф С.М. Толстой-Милославский(8), занимающийся в настоящее время исследованием происхождения рода Толстых, утверждает, что нашел документы, по которым можно точно доказать, что Индрис был прямой потомок графа Фландрского, жившего в VIII веке(9). По этой версии, мы, стало быть, вышли из древней Бельгии или северной Франции.

Как бы то ни было, но дальнейшие потомки Индриса, уже по историческим источникам, произошли от его правнука Андрея, который переселился в Москву при Великом князе Василии Темном(10) и за свою толщину получил прозвище Толстого.

С этого времени линия идет уже беспрерывно, и мой отец числится от первого Толстого в двадцатом, а мы в двадцать первом поколении от Индриса(11).

Жизнерадостные и жизнеспособные, вспыльчивые, храбрые, самолюбивые и самонадеянные, эгоисты, каких мало на свете, практичные, но мечтатели – Толстые обладают двумя великими качествами: у них светлые, ясные головы и чувствительные, нежные сердца, чуткие ко всему благородному и доброму. В каждом из них вы найдете то или другое, а то и оба качества. Но много нужно каждому Толстому воевать со своими пороками и недостатками, много каждый из них страдает из-за них, не всегда в силах справиться со своим страстным нравом. Все же они обыкновенно выходят победителями из трудностей и внутренней борьбы, благодаря вложенным в них духовным силам. Одаренные любознательностью и наблюдательностью, они вечно бодрствуют умственно. Страстно любя женщин и детей, они хорошие семьянины и понимают и любят русский народ, с которым сжились веками. Способные в той или другой области, они музыкальны и, за редкими исключениями, хорошие государственные деятели.

Читатель увидит дальше, что, говоря о наследственности, я приписываю первостепенное влияние на нее женским линиям человечества. Без талантливых и сильных матерей нет ни гениев, ни выдающихся людей.

Поэтому в роду Толстых и с самого его начала надо искать также и то женское влияние, и тех выдающихся женщин, которые дали ему жизнеспособность.

Кто были наши родоначальницы VIII, IХ, Х, ХI веков и раньше? Найти их и узнать о них подробнее предоставляю будущему, и я думаю, что это исследование не без интереса.

В наше трудное время немногие из Толстых остались в России; большинство же их разбросано по всему свету, и, хотя почти все нуждаются материально и бедствуют всячески, никто из них не потерял главного своего облика, – светлого и бодрого отношения к жизни.

Должен сказать, что мировая слава Льва Николаевича породила во всем свете целый ряд самозванцев Толстых, которые раньше назывались другими именами(12). Так, например, есть Толстые в Вашингтоне (D.C.*) – мясники и портные с их именами на вывесках. Кроме того, очень многие назывались и называются нашим именем в отдельных случаях для различных выгод. Сколько раз мы все слышали от разных людей, что они встречали или знали наших родственников там-то и там-то, где они никогда не были и не могли быть.

Мне кажется, что закон каждой страны и международный закон должен был бы запрещать такое заимствование чужих имен, даже иностранных, раз не доказано, что дано на это согласие рода или что род этот окончательно вымер.

Такое воспрещение устранило бы множество путаниц, происходящих от фальшивых имен и псевдонимов, которые берут себе многие. Каждый род должен дорожить своим именем и должен был бы со своей стороны охранять его и преследовать всех тех, которые так или иначе им злоупотребляют. Следовало бы не только запретить заимствование чужих имен для жизни, но и литературные и политические псевдонимы, которые также вводят людей в заблуждение. Почему надо называться Данте, а не Durante(13), Вольтером, а не Аrouet(14)?

Если люди достигли той или другой известности, называясь своими псевдонимами, то они и без них были бы известны, но и более понятны массам.

Насколько честнее и благороднее звучат собственные имена знаменитых людей(15).

Когда я родился, матери было 25 лет, отцу сорок, и он в расцвете сил и счастья писал свое лучшее, бессмертное сочинение «Войну и мир». В эти годы, удовлетворенный своей семейной жизнью и творчеством, среди окружавшей его русской природы и народа, веселый, бодрый и полный надежд, он безгранично любил жизнь и в ней, на первом месте, мою мать.

Вместе они были бесконечно, страшно счастливы, и я родился в эту блестящую пору их жизней, в полдень одного благоухающего майского русского дня. Это странное событие произошло по старому стилю 20 мая 1869 года, а по новому 2 июня 1869 года, в знаке Близнецов. Отец не раз вспоминал этот день, потому что беспокоился за мать и за меня. Он говорил, что весенний день этот был необычайно красивым.

У матери до меня было два выкидыша, и потому, во избежание повторения несчастья в третий раз, ей было предписано до моего рождения лежать в продолжение пяти месяцев беременности.

Я появился на свет в дамском обществе, воспользовавшись моментом, когда доктор(16) и отец ушли гулять в лес «Чапыж»(17), а мать осталась одна с акушеркой Марьей Ивановной(18).

Первыми моими привязанностями детства были мать и старая няня Марья Афанасьевна(19), от которой особенно пахло и у которой один палец был красный, когда-то обрубленный топором. Я любил няню и до такой степени, что одно время не мог себе представить, что я ее переживу.

Отец так характеризует меня, трехлетнего ребенка в одном из писем к графине Александре Андреевне Толстой(20): «Хорошенький, ловкий, памятливый и грациозный. Всякое платье на нем, точно нарочно для него сшито. Делает все, как другие, ловко и хорошо. Но еще не совсем понимает»(21).

Отец принял мою наблюдательность за хорошую память, что не то же самое. Память у меня не больше средней, но наблюдательность была с самого детства очень большая, что позволило мне с этого уже возраста запастись многочисленным и разнообразным запасом впечатлений, мыслей, заключений и знаний. У меня были черные живые глаза, которые другие называли «изюминками», и вьющиеся кольцами темные волосы.

Когда я родился, в семье нашей стало четверо: старший Сережа – 6 лет(22), сестра Таня – 5 лет(23), брат Илюша – 3 года(24) и я. Мы с Таней назывались «черными» детьми(25) в отличие от остальных, у которых глаза были светлые.

<Через> два года после меня родилась еще тоненькая и хрупкая белокурая Маша(26), подруга моего раннего детства. За Машей, год спустя, – Петя(27), брюнет, за ним, еще через год – Николушка(28), – оба умершие детьми. За ними была еще девочка Варенька, жившая всего полчаса(29).

Только <через> семь лет после рождения сестры Маши родился брат Андрюша(30), оставшийся жить до 38-летнего возраста, а за ним через два года родился Миша(31). Два года спустя <родился> брат Алеша с темными глазами, тоже умерший ребенком(32).

Пять лет позднее мать имела еще двух последних детей – дочь Александру(33) и, наконец, Вениамина(34) семьи – всеми любимого Ванечку(35).

Стало быть, всего у матери было пятнадцать беременностей. Из тринадцати живых детей сейчас живы только пятеро: Сергей, Татьяна, я, Михаил и Александра. Из умерших трое дожили до зрелых лет, остальные все погибли детьми до восьмилетнего возраста.

По моим личным наблюдениям, моя старшая сестра Таня и я – «черные» дети семьи – больше взяли умственных особенностей, которые можно назвать внутренним или духовным обликом человека, от отца и его линии, но физически мы больше похожи на мать(36); остальные дети, хотя в них и было много отцовского с физической стороны (брат Илья, например, был внешностью очень похож на отца), все же по духовному и умственному складу они мало походили на него. Письма брата Ильи, например, до смешного похожи на письма матери.

Сестра Маша была блондинкой со светлыми глазами, милая и восприимчивая, но по характеру была скорее в мать.

В Ясной Поляне вы найдете портреты наших предков – князя Н.С. Волконского, деда отца(37), и другого моего прадеда, графа Ильи Андреевича Толстого(38). У первого глаза темные, у второго – светлые. Брат Илья с детства был похож на прадеда Толстого, а я на прадеда Волконского.

Из умерших моих братьев маленькими детьми трое были с темными глазами, типа «черных», что показывает, что этому типу нашей семьи жизнь давалась труднее.

Интересно, что в детстве я совершенно не чувствовал себя внутренне похожим ни на мать, ни на отца.

Позднее, по характеру моему и некоторым особенностям мысли, я часто узнавал в себе отца, хотя во многом резко с ним расходился.

От матери я взял ее здравый смысл и верный жизненный инстинкт. От отцовской линии, особенно князя Волконского, – его спокойный и здравый ум и гордость вместе с горячностью, хотя во мне сочеталось еще целое множество других черт, которые я взял от других моих предков, что создало из меня очень сложного и страстного, доброго и злого, слабого и сильного, более дурного, чем хорошего человека.

 

 

Глава 2

Как меня воспитывали в детстве – духовно, умственно и физически

 

Я описал мое детство в книге для детей «Яша Полянов» и думаю, что прошло то время, когда можно было опоэтизировать эту пору нашей жизни и видеть в ней только светлое. Наоборот, с того угла зрения, с какого я сейчас освещаю ее, можно видеть в ней гораздо больше отрицательного, чем положительного.

Почему не дали мне с детства глубоких духовных основ и не пробудили во мне и не открыли мне мою духовную, божественную сущность? Как могло случиться, что ни отец, ни мать – оба взрослые, воспитанные и неглупые люди – не знали ее в себе самих или, по крайней мере, не сказали мне, что знали? Почему они не объяснили мне, что в ней главная суть жизни и потому надо быть добрым и честным, спокойным и радостным, молчаливым и воздержанным? Почему они не научили меня тогда уже любить мою душу и через нее все живое и душу мира, как я старюсь выучиться любить ее теперь, после долгих страданий?

Когда я был еще совсем ребенком, мать, инстинктивно чувствуя, что мне нужно было духовное воспитание, выучила меня молиться, как молилась она сама. Вечером перед сном я становился на колени в кровати и, смотря на образ в углу комнаты, произносил наизусть две молитвы – сначала «Богородицу» и «Отче наш». Позднее мать научила меня еще одной молитве – <Св.> Ефрема Сирина(39) – «Господи и Владыко живота моего, дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даж<дь> мне» и т.д. Эти три молитвы я повторял в детстве. Сначала только первую, потом две, а <став> постарше, иногда и все три. Когда я спрашивал мать, кто такой Бог, она затруднялась описывать мне Его, а когда я хотел узнать, почему Он тройной, – Отец, Сын и Дух Святой, то она старалась объяснить мне Троицу по-церковному, как сама ее понимала. Я не был удовлетворен этими объяснениями и чувствовал, что тут что-то неправильно. Мать сказала мне, что Иисус был Бог и что Он был распят и сочинил для нас молитву «Отче наш», и я любил Его за это. Я знал также, что Богородица была матерью Христа, но что Она была Девой – этого я понять не мог. Я не любил молитвы Богородице: «Богородица, Дева радуйся, благословен плод чрева Твоего»(40). Эти последние слова я насилу выговаривал.

Один маленький мальчик в Москве, когда я уже был гимназистом, тоже никак не мог выговорить мудреных слов этой молитвы и упростил ее, смешав со стишками о козе и козлятах. Он читал ее так:

«Богородица, Дева радуйся,

Твоя мать пришла,

Молока принесла».

Позднее, когда отец вернулся к православной церкви, нас по воскресеньям возили в деревенскую церковь села Кочаки(41) к обедне. Мы должны были вовремя креститься и становиться на колени, а в конце службы целовать серебряный холодный крест с распятием, который священник держал в руке как-то особенно боком и привычным жестом подносил к губам молящихся. На Страстной неделе Великого Поста мы говели, исповедовались и причащались, а на Светлое Христово Воскресение, на этот раз ночью, нас возили в церковь к заутрене, и мы, возбужденные, с волнением ждали двенадцати часов, когда вдруг зазвонят все колокола и начнется торжественный крестный ход вокруг церкви, среди старых могил с пением: «Христос Воскресе из мертвых, смертию смерть поправ».

Вот все, что мне дали в смысле духовного воспитания в возрасте от пяти до двенадцати лет, если не считать уроков «Закона Божия», сначала с матерью, потом с деревенским батюшкой, заключавшихся в чтении историй из Ветхого и Нового Заветов, изложенных в плохом учебнике. Мне не могли дать ничего другого по той простой причине, что я жил в стране, где люди не знали ничего другого, и вся цивилизация ее едва держалась на двух отживших учреждениях – Самодержавии и Православии(42).

Отец сам только начинал оглядываться кругом и искать своей правды; мать, раз навсегда приняв основы православной веры, не могла и не хотела их отбросить.

 

 

*     *     *

В умственном отношении меня воспитали еще беднее, чем в духовном, и то, что мне дали в смысле полезных знаний за двенадцать лет моего детства, было настолько ничтожно, что можно было бы легко обойтись без них. Англичанка(43) и француз-гувернер(44) выучили меня болтать по-английски и по-французски, а когда мне исполнилось десять лет, меня стали готовить к экзамену в тульскую гимназию, и к прежним предметам моего образования прибавились еще история, география и немецкий язык. Для немецкого языка ездила из города Тулы страшно худая немка(45), и когда я сосал карандаш вместо того, чтобы учиться, она сердито мне кричала: «Lеоnide, карандаш». Я не любил ее за то, что она даже не знала моего имени.

Все, что преподавалось мне в детстве, не вмещалось в моей голове, и, кроме редких минут удовольствия на уроках русского языка с матерью, все мое умственное воспитание было для меня мучением. Худшие уроки были с отцом, когда он вдруг сам решал заняться со мной по арифметике. Он брал задачу и начинал объяснять ее, но таким голосом, что я коченел от страха. Он сердился, дико кричал и, наконец, оставлял меня одного в слезах. Он считал математику основой всех наук, как науку самую точную, сам интересовался ею, но, в сущности, был плохим математиком(46).

Когда я вспоминаю сейчас, как меня учили в детстве, до переезда нашей семьи в Москву, мне становится жалко, что столько лет жизни, когда я мог набраться множества полезных знаний, прошли бесплодно. Не было ни учителей, ни учебников, ни учебных пособий, ни карт, ни скульптуры, ни картин, ничего нужного для хотя бы сносного преподавания общих знаний.

 

 

*     *     *

О физическом моем воспитании также не могу вспомнить с радостью и благодарностью по отношению к моим воспитателям.

Оно прошло в царстве полного невежества и принесло страшнейший вред моему здоровью и всей моей жизни.

В смысле обильного и постоянного пользования свежим воздухом, в смысле рационального питания, гигиенического жилища, пользования свежей водой и упражнения тела, – во всем были не только недостаток и ошибки, но грубое непонимание и невежество. Я спал в продолжение восьми месяцев в году с закрытыми окнами и в натопленной комнате, совсем близко от громадной печки. Зимой окна с двойными рамами наглухо замазывались, и воздух шел только из высокой форточки, которую открывали раз или два в день.

Кормили меня в три раза слишком обильной и жирной пищей. Детская моя была расположена на севере и смотрела на зловонные канавы; утром и вечером меня не обмывали свежей водой и никогда не заставляли правильно упражнять мускулы моего тела. По вечерам, когда я не мог заснуть, я долго смотрел через большое венецианское окно на мрачную Большую Медведицу на северной, темной стороне неба, куда было обращено мое окно, хотя я любил другую – южную и юго-восточную – сторону дома, где были пустые гостиные, зала и спальня родителей. С той стороны, с юго-востока, за липовыми аллеями по вечерам поднималась луна, и светили яркие звезды. Оттуда же по утрам всходило яркое, все обещавшее нам солнце.

В Ясной всегда была полная чаша и для семьи, и для посторонних. Мать была рада, когда дети наедались досыта, и любила угощать гостей. В доме поэтому всегда были горы съестного, запасенного на ледниках, в кладовках и подвалах.

Режим наш был следующий: в 81/2 утра <мы пили> горячее какао с хлебом и маслом или желудевый кофе с молоком, сдобными булками, хлебом или жирными лепешками.

В 12 часов за завтраком в два-три блюда подавались еще остатки от вчерашнего обеда: мясо, каши, овощи, молочное, сладкое, мучное и винегреты. В 5 часов <был> обед из четырех блюд: суп с жирными пирожками или пирогом, или щи, или борщ с гречневой кашей, потом зелень, мясо и «пирожное», т.е. сладкое блюдо. И все это запивалось шипучим хлебным квасом и переслаивалось свежим черным хлебом. В 81/2 вечера опять <был> самовар, чай, свежие булки, сдобный хлеб, масло, молочное, пастила, смоква, варенье, а летом и осенью еще ягоды и фрукты, яблоки, сливы, земляника, клубника, малина, дыни, арбузы целыми горами.

Ели в три раза больше, чем нужно, в два раза слишком часто и в два раза слишком быстро. Между завтраком и обедом было всего 4-5 часов; но мы были до того извращены, что ухитрялись в этих промежутках времени достать еще чего-нибудь «вкусненького» у экономки – сначала моей бывшей нянюшки Марьи Афанасьевны(47), а позднее у Дунечки(48), которая ворчала, но не отказывала. Позднее она называла дом Ясной Поляны «счастливой гостиницей», где гости не платили за заботы и за тот тяжелый труд, который несли вся прислуга и хозяйка дома.

Мне противно признаться, что я с детства был обжорой. Про меня наша француженка-гувернантка(49) говорила: «Lιon а lеs уeux plus grands que le ventre»*. От этого порока уже с ранних лет испортился мой желудок(50), и лишняя еда вместо того, чтобы помогать моему физическому развитию, как хотела этого мать, только задержала его. Вместе с желудком портились зубы, выпадали волосы, и нарушалось кровообращение. За все мое детство я никогда не ощутил благодетельного чувства настоящего, острого голода, которое испытал гораздо позднее. Никогда, кроме периодов моих болезней, не давали моему желудку ни отдыха, ни срока, а в праздники – Рождество, Масленицу, Пасху и дни рождений членов семьи – нам готовили еще всякой особенно вредной всячины, вроде пудингов, именинных пирогов, индюшек, поросят, блинов со сметаной, маслом и икрой, пасхи и куличей. Вся эта русская варварская традиционная тяжелая еда камнем ложилась на желудок и вконец, часто в острой форме, расстраивала его.

А родители? Давали ли они пример воздержания? Мать – несомненно. Она ела только раз в день, в пять часов дня, за обедом. Утром она пила кофе с молоком, хлебом и маслом, а вечером чай с хлебом и вареньем – и это все. Отец не завтракал, но обедал и ужинал поздно вечером. В моем детстве он ел перед сном громадное количество холодного ростбифа, запивая его белым крымским вином. Он был невоздержан, хотя кое-как справлялся с излишествами, благодаря охоте, на которой часто проводил иногда верхом или пешком целые дни.

Естественно, что вследствие дурных гигиенических условий я часто болел в детстве и особенно веснами, когда меня начинали трясти изнурительные лихорадки. Жар поднимался вдруг до сорока одного градуса, и так продолжалось неделями. 3аражался ли я от вредных миазмов и испарений, шедших от наших прудов, с грязного двора и из вонючих канав, из погреба под нашим окном и глубокого колодца в его соседстве, или общие дурные условия ослабляли меня, – не знаю. Вероятно, вследствие того и другого вместе, но за время моего детства я перенес всевозможные болезни: корь, коклюш, ветряную оспу, ангину, свинку и дизентерию – и только чудом спасся от них.

Все же я выжил, и, думаю, потому, что нашел с раннего детства средство спасаться от болезней, которым пользуюсь и до сих пор. Средство это – движение. Едва из постели и едва одетый, я бросался из детской в залу и пускался бегать кругом стола бессчетное количество раз, пока меня силой не останавливали и не сажали за горячий какао. Потом игры, всякие игры, в которых можно было двигаться, двигаться без конца. Мячи, кубари, которые мы часами подстегивали кнутами, серсо, змеи, всякое прыганье, катание на коньках, с горы и с лестницы на подушках и подносах, летом беготня за грибами, ягодами, цветами, позднее верховая езда, крокет, tennis и т.д. – все это побеждало в моем организме накапливающиеся яды и помогало ему так или иначе вытравлять их. После усиленного движения меня ударяло в жар, поднималась температура, и я заболевал, иногда только на день или два. Тогда меня укладывали в постель, я спал в продолжение двадцати четырех часов, обливаясь потом, на следующее утро вставал здоровый.

Само собой разумеется, что, вспоминая, как дурно воспитывали меня в детстве, я далек от мысли осуждать за это родителей.

Мать делала, что могла, при той тяжелой ноше, что ей досталась на долю. Отец был слишком занят своей работой.

 
 

Глава 3

Искусство в моем детстве и его влияние на меня

 

Первым, самым нужным человеку искусством, является искусство мыслить. Его можно назвать мудростью, умением думать самое важное и великое, вечное и справедливое*.

Кто обладал этим искусством из моих близких в пору моего детства и кто мог влиять на меня тогда в этом смысле?

Отец, мать, братья, гувернантки, учителя, прислуга, гости, книги?

Я напрасно буду искать мудрости в Ясной Поляне того времени. Может быть, она и была где-нибудь далеко спрятана на пыльных полках библиотеки, но в нашей семейной жизни ее не знали, потому что если бы ее знали и если бы она существовала, то и вся жизнь нашей семьи, а может быть, и всей России уже тогда и теперь была бы другой. Между тем здоровая и простая мудрость, необходимая для счастья человека, давно изложена и существует, хотя бы в одной только древней китайской философии(51).

Почему не дали мне в детстве узнать ее основы?

Я бы понял ее гораздо легче, чем молитву Богородицы, и она на всю жизнь дала бы мне нужные силы.

Как влияло на меня, ребенка, второе по важности – искусство слова? Понимали ли мои родители и воспитатели, какую роль оно играло и должно было играть в моей жизни?

С утра до вечера я слушал разговоры или чтение и сам читал. Я слушал пение любовных романсов, – их прекрасно пела моя тетя Таня(52), – которое выражалось любовными страстными словами, слушал церковные службы и пение дьячка, в которых не понимал ни единого славянского слова, слушал споры родителей и их гостей, читал и слушал сказки и легкие стихи.

А еще что? Ничего, кроме все покрывавшей и поглощавшей пустой болтовни семейных, окружавших меня.

Среди этого словесного хаоса гораздо сильнее, чем слово, влияло на меня третье, по моей классификации, искусство – музыка. Еще на руках у матери я познал это странное наслаждение, когда она убаюкивала меня ко сну наивной и успокоительной песенкой: «В няньки я тебе взяла месяц, звезды и орла»(53).

Искусство звука и мелодии с раннего детства будило в моей душе таинственные чувства и звало в другие, лучшие миры.

Я был музыкален с детства и сам пел все песни и романсы, которые слышал. Когда брала охота, я уходил куда-нибудь в лес или в мою комнату, ложился на спину и, чтобы не забыть, пел подряд все песни, которые знал.

Раз приехала в Ясную молодая княжна Шаховская со своей замужней сестрой(54) и вечером, после обеда, долго и чудесно пела. По случаю события мне было позволено остаться в зале и идти спать позднее.

Княжна пела всё: и грустные и веселые русские песни, и французские бержеретки*, и современные романсы. В первый раз передо мною предстала красота музыки в гармонии с красотой молодой русской девушки. Мне хотелось плакать и смеяться, хотелось броситься на шею княжне и сказать ей, как безумно я ее любил. Сама она, возбужденная, временами взглядывала на меня и улыбалась, понимая мое настроение. Настал час ее отъезда, и все пошли вниз, в переднюю, ее провожать. Я старался быть около нее возможно ближе и с ужасом думал, что вот сейчас она уедет и увезет с собой все то, что она во мне разбудила. Она вдруг нагнулась ко мне и поцеловала.

– Молодой человек, – сказала она горячо, – вы покорили мое сердце.

Я бросился наверх в детскую и разрыдался(55).

Музыка в моем детстве будила во мне нежность и любовь, смелость и отвагу, надежду и восторг. Она мирила меня с людьми, приближала к ним, заставляла искать, мечтать и думать обо всем самом важном и прекрасном.

Музыка – это пение души, попытка нашей духовной сущности освободиться и вылететь на простор из своего телесного плена. Лучшая музыка всегда выражает это стремление и потому принимает форму мелодии.

Русская музыка заняла в мире одно из первых мест, благодаря богатству русской народной мелодии, выражению народной души.

 

 

*     *     *

Скульптура в моем детстве не могла играть большой воспитательной роли по той простой причине, что ее почти не было в яснополянском доме.

Был один только хорошо сделанный мраморный бюст моего дяди, брата отца, графа Николая Николаевича Толстого, который стоял в нише стены в отцовском кабинете(56). Этот бюст я любил больше всех вещей в доме, и он действовал на меня сильнее всех портретов и картин. Я иногда подолгу смотрел на него, изучая его гладкие, приятные формы. Мне казалось, что мой дядя Николай был почти жив, когда я трогал его и гладил по щекам. Я знал, что он был замечательный человек(57), и эта фамильярность с ним облагораживала и одухотворяла меня.

 

 

*     *     *

А искусство танцев? Отец презирал его и не видел в нем ничего, кроме того, что балерины высоко задирают ноги(58). Мать, напротив, любила балет и девушкой, до замужества, сама порхала по своей московской кремлевской квартире(59), изображая танцовщиц. Все же в моем детстве в нашем доме и в семье танцевали, а рядом на деревне шли пляски на воскресных хороводах и на работах.

У нас танцевали вальс, польку, мазурку и кадрили, и отец иногда сам пускался вальсировать, всегда с одной и той же своей дамой – моей матерью. Он подхватывал ее легкую фигуру и, к всеобщему восторгу нас, детей, быстро делал с ней целый круг по зале(60). Сам я, кроме вальса, любил мазурку со всякими фигурами и танцевал ее с азартом(61).

Пляска баб и ребят на хороводах деревни была иногда красива своей удалью и движениями, но только немногие из баб и ребят плясали хорошо.

 

*     *     *

В яснополянском доме в балконной гостиной, позднее ставшей кабинетом отца, есть несколько гравюр с картин старинных итальянских мастеров. Стена, на которой они висели, всегда привлекала мое внимание и на ней особенно Мадонна «Di San Sisto» Рафаэля(62), с ее чудесными деталями. Все было прекрасно в этой картине и казалось мне давным-давно знакомым. Я любил также портреты предков в зале, которые я часто разглядывал и всегда жалел, что мне мало рассказывали о них(63).

 

*     *     *

Какое влияние могла оказывать на меня, ребенка, архитектура? Наш простой кирпичный дом с голыми стенами в соседстве с жалкими мужицкими избами мне не дал ничего. Все же великой радостью нашей были новые пристройки дома(64), или когда появлялись на деревне новые избы и крылечки, или даже свежая гладкая соломенная крыша «в зачес»(65).

Смотря назад на то, как влияло на меня искусство в детстве, я вижу, что влияние это было очень большое, но могло и должно было быть еще в тысячу раз сильнее.

Через искусство я мог бы познать и духовную, и умственную мои сущности и набраться множества знаний, если бы каждое из искусств было представлено на надлежащей высоте и на своем настоящем месте.

Влияние искусства в вопросе детского воспитания – громадное поле для разработки.

 

 

Глава 4

«Классическая» гимназия Поливанова в Москве – мои учителя и товарищи

 

Перед тем, как наша семья переехала в 1881 году из Ясной Поляны в Москву, в доме царила нездоровая, нервная атмосфера. Мать уже не справлялась одна со всеми семейными заботами; отец, хотя и видел, что для воспитания выросших детей деревня не давала нужных условий, в то время переживал свой так называемый «религиозный кризис» и думал о переезде в город с большим неудовольствием(66).

Пока вопрос решался, мое воспитание было заброшено еще больше и вместо того, чтобы помочь, родители сделали со мной в этом отношении еще новую ошибку, когда, по настоянию отца и против желания и слёз матери и меня самого, меня перевели из женской половины, от моей милой англичанки Miss Any(67), вниз, в комнаты старших братьев и гувернера(68).

Эта перемена повлияла на меня особенно дурно в том смысле, что «у мальчиков» я научился только дурному, то есть тому, что повредило моей жизни.

Когда мы все же переехали в Москву и меня отдали в Поливановскую классическую гимназию в третий класс, я искренно радовался тому, что, наконец, начнется мое настоящее воспитание и образование, которых, я чувствовал, дома мне не могли дать.

Самым лучшим нашим учителем в гимназии был сам «Лев», – Лев Иванович Поливанов, – один из выдающихся русских педагогов, директор и прекраснейший, умный человек(69). Вспыльчивый и нервный, с седой гривой густых волос, зачесанных назад, худой и быстрый, Поливанов не только умел учить, но умел вызывать в учениках лучшие их чувства. Он был нашим учителем русского языка и литературы. Когда он сердился, он выходил из себя и сам не помнил, что говорил. Раз, в порыве гнева, он прокричал, грозя ученикам своим бледным, худым кулаком: «Здесь не кабак, а питейное заведение»! Он хотел сказать<:> учебное заведение.

Всё же все любили и уважали его(70).

Он особенно внимательно и добро относился ко мне. Позднее, когда моя мать была у него по поводу учения моих младших братьев, он каждый раз с интересом и даже любовью расспрашивал обо мне, говоря, что у меня было настоящее призвание к писанию и что это настоящее мое дело. Он как-то прочел в газете мою короткую статью, в которой я описал одно собрание Армии Спасения в Париже(71), и нашел, что она была написана хорошо. Он был одним из тех немногих, которые верили в мое будущее. Мать в письме к отцу рассказывает об этом(72).

Помню, как раз, уже в последнем классе гимназии, я продекламировал «Льву» «Пророка» Пушкина, а он слушал, опустив седую гриву. Когда я кончил, он одобрительно улыбнулся и поставил мне высший балл:

«И он мне грудь рассек мечом,

И сердце трепетное вынул»…

Может быть, нет более глубокого по смыслу стихотворения во всей мировой поэзии, и я должен сказать, что за весь период моей юношеской гимназической жизни оно было для меня единственным, ясным, верным и простым откровением того, чем должна быть высшая духовная жизнь человека. До сих пор я ни у кого не видел лучшего. Чтобы стать пророком, надо увидеть и услышать «неба содроганье и горний ангелов полет», нужно победить страсти, познать мудрость и только тогда, – заменив праздный язык мудрым жалом змеи, – человек, все увидавший и услыхавший, смеет идти в мир людей и Божественной волей зажигать огонь в их сердцах.

Я любил еще другое четверостишие Пушкина «Отрок», смысл которого я гордо обращал к себе:

   «Невод рыбак расстилал по брегу студеного моря;

Мальчик отцу помогал. Отрок, оставь рыбака!

Мрежи иные тебя ожидают, иные заботы:

   Будешь умы уловлять, будешь помощник царям».

Хотя наша гимназия и была «классической», то есть в ней мы должны были изучать греческий и латинский языки и с ними основы греческой и римской цивилизации, – это изучение сводилось к зубрежке грамматики и неправильных склонений и спряжений, так что не было даже времени на другое.

Если мы и переводили Гомера, Цезаря и Горация и писали «eхtemporalia»*, – то делали это механически и со скукой, настолько глубока была рутина дурной педагогики.

Два добродушных Петра Петровича учили нас древним языкам – оба чистокровные русские люди, претендовавшие быть «классиками»(73). Учитель латинского, бывший армейский капитан, которого мы звали Петей, любил шагать по классу и плевать в угол. Когда он подходил к углу, весь класс громко шептал: «Плюнь», – и Петя послушно плевал, хотя у него давно уже истощился запас слюны(74).

Греческого учителя гимназисты мои дразнили по-гречески: «tini, tinos» и прибавляли: «Петра Петровича за нос»(75).

Очень милым был наш старый учитель истории Фукс, еврей по происхождению. Он же был учителем французского языка(76).

В общем, все наши учителя были прекрасные люди, но все слабовольные, полуживые, в сущности, глубоко невежественные морально и интеллектуально. Не говорю об уроках «Закона Божьего», который преподавал милейший священник, наш «батюшка»(77). Никто никогда не знал его уроков катехизиса или богослужения, точно так и нужно было, хотя в этих уроках заключалось все наше духовное воспитание для пробуждения нашей духовной сущности. Еще каждое утро перед классами и в конце их один из товарищей с места читал молитву, глядя на образ в углу, и все быстро крестились. Я никогда не мог уловить ни одного слова из этой молитвы и никогда не слушал ее. Тра-та-та-та – и дело кончено. В эту минуту мы даже не отдавали себе отчета, что молились какому-то богу.

Бедные мои товарищи, которых половины давно уже нет в живых.

Какие были среди них животноподобные, жалкие существа. Их наследственность и первое воспитание были еще беднее моего, и потому их жизнь была еще несчастнее.

Вот Арбуз, купеческий сынок, с громадным круглым животом и красной маленькой головой, вечно грубый, пошлый, глупый, заставляет меня подписаться на белом клочке бумаги. Я подписываю свое имя, а он пишет сверху: «обязуюсь принести Вишнякову такого-то числа три рубля».

А вот кавказский князь из Армении, хотя он только в третьем классе, но уже поживший, все испытавший, на вид развратный мужчина. Он уговаривает меня ехать с ним в публичный дом, и я из любопытства и по слабости соглашаюсь. Этот дом был в одном из известных тогда переулков Москвы. Когда мы вошли в «заведение», в салоне шли танцы «под пианино» и скрипку. «Хозяйка» провела нас в отдельную комнату, разукрашенную бархатом и позолотой, и попросила подождать. Через минуту, шурша шелком, к нам вошли две нарядные дамы, одна брюнетка, другая блондинка. Князь стал противно ухаживать за неприятной блондинкой, гладя ее ляжки, а я смотрел на симпатичную брюнетку, не смея шевельнуться. Она, отгадывая мою невинность, молча и смущенно мне улыбалась. Но я, не садясь, бросился к двери и мимо салона, где визжала скрипка, скатился вниз по лестнице и, как сумасшедший, выскочил на улицу. Дожидавшийся извозчик удивленно посмотрел на меня и что-то, смеясь, спросил. Я сел на санки, накрылся медвежьей полостью и стал ждать моего кавказского «друга», раскаиваясь в том, что поехал с ним.

А вот бедный Цыпка – физический урод, болезненный, кривобокий и жалкий, над которым все смеялись, щипали и дразнили: «Цып, цып, цып».

Вот еще два громадных, возмужалых и страшных человека – тоже, как мой князь, армянские ребята, богатые коннозаводчики, грубые, глупые, ленивые. А вот и русские парни, купеческие сынки: один – первый ученик, рыжий, тихий и способный, но духовно ограниченный и мрачный, другой – самонадеянный и неприятный, вечно на кого-нибудь сердившийся. Раз со злости он стал душить меня, взяв за шею так, что я чуть не задохся.

Были среди товарищей и более нормальные мальчики, с которыми я дружил, особенно в позднейших классах, когда подобрались лучшие ученики.

Из близких мне был сначала Скобельцын, с которым мы ходили на руках и прыгали через столы, потом товарищ Х., писавший красивые стихи, позднее погибший от сифилиса(78). Но друзей, настоящих друзей, я не нашел среди товарищей школы. Почему? Потому что дружба, настоящая дружба, создается только на духовных и разумных основах.

В гимназии я рано привык курить, потому что все старшие курили и во время перемены собирались для этого в зловонной уборной. Когда я завтракал во время большой перемены в общем зале и ел мои бутерброды, приготовленные экономкой «Дунечкой», я чувствовал, что эти колбасы и сыры с сухим хлебом мне были вредны, но, голодный, я набивал ими желудок. В смысле физических упражнений школа дала мне ноль, так как наши два, три часа гимнастики в неделю не могли считаться за таковую. По-прежнему, как в Ясной Поляне, я спасался от нездоровой школьной жизни движением и спортом на открытом воздухе, особенно беганием на коньках.

 

*     *     *

Мне кажется, что главной ошибкой и пробелом русской гимназии моего времени было полное отсутствие живой, сердечной, умственной и жизненной связи между учениками и учителями.

Я чувствовал этот недостаток в продолжение всего моего гимназического курса и особенно на всех переменах между уроками, когда учителя шли в свою учительскую болтать и курить, а гимназисты разбегались в разные стороны со своими интересами и разговорами. Тогда последняя связь между нами и учителями обрывалась.

Не было также никакой организованной умственной связи между самими учениками потому, что старшим не поручался надзор за младшими, как это заведено, например, в Англии. Единение учеников между собой и с учителями было невозможно в школе, где ни учителя, ни ученики не знали сами, зачем и почему они учат и учатся и какую цель преследуют в жизни.

Цель гимназии была довести нас по данной сухой и нелепой программе до университета, а какова была эта программа и что с нами будет потом – это не интересовало никого.

Не поразительно ли, что прошли тысячелетия с тех пор, как мудрые люди познали жизнь и указали нам, какие основные знания нужны для ее счастливого прожития, – но до сих пор мы учимся и учим наших детей предметам совершенно ненужным, пустым и ничтожным, а все важное и нужное для жизни оставляется нами в стороне(79)?

Следовало бы написать четыре основных Учебника Жизни для всех людей и всех наций.

Первый – как жить индивиду в одиночестве, второй – как жить в семье, третий – как служить обществу и государству и как относиться к нему и четвертый – как служить человечеству и относиться к другим нациям.

Эти четыре главные науки жизни должны были бы преподаваться во всех школах мира.

 

 

Глава 5

Тяжелая рознь родителей дома. Рождение сестры Саши.

Ее воспоминания и последнее письмо

 

Несмотря на ее недостатки, гимназия все же была для меня отчасти отдыхом и отвлечением от того, что я переживал дома и что вконец расстроило мое здоровье и почти унесло в могилу.

Уже летом 1884 года, перед самым рождением сестры Александры(80), в один жаркий июньский день, после страшной сцены, отец чуть не ушел из дому и не оставил семью навсегда. Во всяком случае он грозил это сделать и без всякой видимой причины, просто потому, что моя бедная мать была на сносях и накануне рождения громадных размеров ребенка, которого она никогда не желала и которого носила с большим трудом. Она была в те дни необычно тяжела и, видимо, страдала физически. Вместо того, чтобы помочь ей и быть с ней спокойным и добрым, отец за вечерним чаем без всякого серьезного повода рассердился и, вскочив, объявил, что уходит из дому навсегда и уезжает в Америку. Мать умоляла его остаться, но он забрал какие-то вещи в холщовый мешок, надел его на спину и ушел из дому вниз по березовой аллее, ведущей от яснополянского дома к пруду и воротам(81).

Я присутствовал при всей этой ссоре, и, когда отец скрылся из виду, я вместе с Алсидом Seuron(82), сыном нашей французской гувернантки(83), бросился утешать мать, которая, вся в слезах и в полном изнеможении, села на маленькую зеленую лавочку на краю площадки для крокета. Я стал уговаривать ее войти в дом, и, наконец, когда прибежали сестры, акушерка(84) и тетя Таня(85), нам удалось увести ее в спальню.

Начались первые схватки, а в шесть часов утра появилась на свет Александра Львовна, которую мать ни за что не хотела кормить и отдала бабе-кормилице(86).

Странно, что сестра Саша была одной из главных, хотя и косвенных, причин трагического и преждевременного конца Льва Николаевича, его разрыва с матерью и его оставления дома(87). Она же написала о матери непристойнейшие воспоминания, о которых тяжело говорить(88). Для того, чтобы быть в состоянии, не скрывая своей злобы к той, которая родила ее на свет, писать, как «нервно прыгал каблучок» бедной нашей мученицы матери, как она ела и тому подобные, якобы «художественные», подробности, – нужно поистине не обладать никаким душевным тактом(89). Не говорю уже о том, что все то, что она написала обо мне, настолько не похоже на меня, что возражать этому невозможно. Она, например, серьезно поверила, что я разделял мнение моего учителя скульптора Родена(90), когда он в шутку говорил мне: «Il nе fаut pas penser du tout par се que сеlа usе lа сеrvellе»*. Она еще утверждает в своих воспоминаниях, что я стоял за смертную казнь(91), тогда как я никогда не выражал и не имел подобного мнения. Напротив, я думаю и писал это, что она не нужна, и ставлю и ставил в пример Швецию, где ее не существует(92).

Когда я раз сделал замечание моему маленькому избалованному и невоспитанному племяннику Илюше(93) и сказал ему в шутку: «Тебя мало пороли», – Саша приняла это всерьез и сейчас же пошла жаловаться об этом отцу(94).

Когда я вижу здесь, во Флоренции, книгу сестры у уличных продавцов, мне делается стыдно и больно, что люди читают ее и составляют себе ложные представления о людях(95).

Я не хотел совсем касаться этого вопроса, но все же обязан сказать, что если бы Саша была другой, она бы пожалела мать, она бы пожалела отца, вместо того, чтобы раздувать огонь их разногласия и вместе с Чертковым(96) и его друзьями наваливать всю моральную ответственность на несчастную мою мать, отдавшую семье всю свою жизнь(97).

Я рад случаю заявить, что сестра Саша, живущая сейчас в Америке(98), сознает свою вину и просила у семьи прощения за свои ошибки.

Я сам виноват в том, что, всецело встав на сторону матери, не был достаточно мягок со стариком отцом, хотя старался всячески помочь и ему, и матери.

Мы на днях обменялись с Сашей письмами. Вот ее последнее письмо ко мне из Америки:

«Спасибо, Лева.

С радостью узнала твой почерк, с радостью прочла то, что ты написал. И так хорошо стало на душе. Почувствовала себя такой богатой, точно сто тысяч, нет, гораздо больше выиграла, да и не сравнишь ни с чем.

Давно уже у меня к матери, к тебе, ко всем братьям осталась только любовь, нет ни тени какого-либо отчуждения. Должно быть, я, даже наверное, я во многом виновата перед вами, если виновата – простите, но не злоба, не недоброе руководило, может быть, в некотором отношении – ошибочное.

Странно, чем больше живешь, тем дальше отходит вся мелочная враждебность, споры. Должно быть, оттого, что близится смерть. Ушла мать, и только с великой нежностью, жалостью и страданием вспоминаю ее и только, может быть, теперь по-настоящему люблю и понимаю ее(99). Ушел Чертков(100), и опять нет злобы, нет враждебности, а только недоумение некоторое, что ему суждено было быть носителем идей отца; уйдем и мы все, и скоро, и останется одно вечное, неизменное, прекрасное, которое портят люди, коверкают, стараются загрязнить грязными лапами, оно стоит незыблемое и ждет, когда мы опомнимся.

С некоторых пор как-то боюсь употреблять слово Бог. Очень уж Его много употребляют, слишком как-то легко, фамильярно относятся к Нему. Илья, умирая, боялся говорить „Бог“, должно быть, то, что он переживал, было так чудесно, что он не мог найти этому слово.

„Бесконечность есть любовь“, – сказал он как-то.

А еще чудесно сказал: „Знаешь, мне уже больше ничего нельзя желать для себя, и мне было тоскливо. Теперь я придумал, я лежу и думаю, что бы я хотел для всех близких. Это очень хорошо“. Это, разумеется, была молитва, но он боялся сказать слово „молитва“. Очень часто вспоминаю его и каждый раз плачу не от горя, а от радости. Многому он меня своей смертью научил. Все хочется это написать, но боюсь фальши, все ношу в себе, не знаю, смогу ли(101).

Я совсем одна. Сегодня серое, дождливое утро, сирень так сильно пахнет в окно, и канарейка на ней сидит. Огород мой весь зазеленел, и я на него радуюсь. Сейчас 6 час<ов> утра, еще жизнь не началась кругом. Позднее будут проходить, проезжать люди по дороге. Моя фарма* окружена штатными лесами на большое пространство. Вот почему я пишу тебе, потому что так тихо, спокойно и хорошо на душе и мне хотелось по душе поговорить с тобой.

Знаешь ли ты, что шведка, которая приехала сюда к нам два года тому назад(102), знает всех твоих и много-много мне про них рассказывала? Очень всех хвалит. Какой ты счастливый, что у тебя столько близких.

Я очень бы хотела поехать в Европу, но не могу из-за материальных причин. Я едва-едва свожу концы с концами. Сейчас, например, у меня ничего, никакого заработка нет, кроме огорода, который дает очень мало. Все делаю сама, даже стираю. Вчера сделала очень трудную работу: выкопала яму для чуланчика. Только позвала мужика помочь мне поставить его. К работе я привыкла, и мускулы у меня, как у мужика.

Для американцев я слишком прямолинейна в своих взглядах. Им не всегда нравится, что я громлю большевиков, нападаю на куренье, здесь всякая девчонка в 16 лет курит, не признаю их conventionalities* и не всегда могу на лице изобразить pleasant smile**. Целую тебя очень крепко, милый брат, и еще раз благодарю тебя за яркий блик, которым ты озарил мою жизнь.

Сестра Саша»(103).

 

 

Глава 6

Толстовство и его вредное влияние. Дурное настроение отца и причины этого

 

Основные и первые религиозно-философские и социальные сочинения отца: «Исповедь»(104), «Что ж нам делать»(105) и «В чем моя вера» были написаны в те годы, когда, неудовлетворенный умственной и духовной пищей, которую мне давала гимназия, я всюду искал ответов на серьезные вопросы жизни, читая все, что было под рукой, и внимательно слушая старших. Как раз в эти годы громко и уверенно раздалось горячее и убежденное слово только что родившегося Толстовства, якобы дававшего верное решение всем задачам жизни.

«Ты ищешь истины, она в Евангелии, очищенном от таинственного и чудесного. Она в центральной заповеди Христа – непротивлении злу насилием. Она в пяти заповедях, изложенных в книге „В чем моя вера“(106).

Чего же искать дальше? Выше, правдивее и чище учения нет и не может быть. Следуя за ним, ты сделаешься „солью земли“, мучеником и героем, одним из первых его великих учеников, ибо в нем спасение человечества. Только откажись от военной службы и от присяги, брось курить и пить, оставайся девственником, пойди в деревню пахать землю с мужиками – и ты будешь известен, славен и счастлив».

И я так увлекся учением отца, что все остальное отошло на задний план и перестало интересовать меня(107). Можно себе представить, как успешно я мог приготовлять греческий или латинский переводы или алгебраическую задачу после того, как в продолжение трех, четырех часов, до позднего вечера я просиживал в маленьких комнатках отца, с низкими потолками, где стояло густое облако табачного дыма и нельзя было разглядеть лиц собравшихся, но где шли горячие споры о новом учении, долженствовавшем спасти мир. Я вместе с табачным дымом пропитывался истинами, которые должны были искоренить зло и ложь жизни, и выше их не видел ничего. Что была моя жалкая гимназия рядом с великими задачами? Пусть меня даже выгонят из нее; что завтрашний день с его уроками и я сам, когда вместе с моим отцом я понимал и исповедовал величайшее из откровений?

Наконец, усталый и нравственно истерзанный, я ложился спать в душной комнате с закрытыми окнами и засыпал тяжелым, нездоровым сном, чтобы завтра рано бежать в гимназию, не зная ни одного урока, и глотать мой сухой бутерброд.

Иногда отец спрашивал меня, приготовил ли я заданное в гимназии, но никогда не заставлял меня делать этого.

Чтобы быть правдивым, должен сказать, что не только отцовские идеи, его посетители и их разговоры мешали мне правильно жить и учиться дома, но и весь уклад и ход жизни нашей многочисленной и бурной семьи.

Звонки, прислуга, движение и шум, музыка, гости, родственники, наши товарищи и званые обеды, приемы, беготня и крик маленьких детей – все это вместе по временам сливалось в сплошной ад, из которого одно спасение было – бегство. Тогда я удирал в сад, где чистил снег или поливал каток, или уходил к родным нашей семьи – Шидловским, Оболенским или Нагорновым – в более тихую и нормальную обстановку.

В нашей семье особенно увлекались учением отца – я и сестра Маша(108). Про нас он писал кому-то, что мы, «средние» его дети, «духовнее» старших и не взяли от него его «грубости»(109). Но наша «духовность», – не настоящая, а привитая, и дружба с отцом стоила нам дорого… Бедная, очень хорошая Маша никогда не была счастлива и умерла изнуренной, молодой бездетной женщиной, потому что все ее многочисленные беременности кончались ранними выкидышами(110).

Я же поплатился долгой и тяжелой болезнью(111), которую победил только благодаря тому, что навсегда похоронил и осудил толстовское учение, взятое в его целом, и, выбравшись из полудикой, бестолковой России, увидел и понял рациональный и организованный Запад.

Но в период горячего увлечения отцовскими идеями я любил их искренно и любил, даже обожал отца(112). Я сочувствовал ему всем сердцем, разделяя его радости, когда, например, новые и «настоящие» ученики приходили к нему и объявляли себя таковыми (М.А. Шмидт(113), В.Г. Чертков, П.И. Бирюков(114), А.Н. Дунаев(115) и многие другие). Я ходил с отцом в Москве по ночлежным домам и фабрикам, где он смотрел городскую бедноту и жизнь рабочих, и внимательно, зорко следил за развитием его идей. Я ловил каждое его слово и восторгался каждым его новым «открытием», не упуская даже мелочей(116).

Одно я продолжал ненавидеть – это отношение его к моей матери, когда он несправедливо и неприятно упрекал ее, доводя до слез. То он вдруг целовал ее руку и говорил с ней добрым и нежным голосом. То недобро принимался осуждать противным, ужасным тоном, обвиняя ее во всем, – ее, на которую был навален весь тяжелый труд семьи. Она беспомощно и трогательно плакала, а он, сердитый, уходил из дому на далекую прогулку, пешком или верхом.

Злое чувство тогда шевелилось к нему в моей душе. Он был не прав, глубоко не прав. Странное раздвоение чувствовалось в нем, и, казалось, выхода из этого положения для него не было. Мальчиком и юношей я замечал это, но еще не понимал, где и в чем была ошибка.

Сейчас мне представляется ясным интеллектуальное его настроение того времени и все то, что происходило в его душе. Он страдал вследствие трех главных причин.

Во-первых, физические, прежние силы уходили, и вся его телесная мирская жизнь с годами ослабевала.

Во-вторых, он создавал новую мировую религию, которая должна была спасти человечество и которая строилась им из раз навсегда принятых за истину принципов, вроде непротивления злу насилием, безбрачия, пацифизма, ручного труда и т.п., – и так как, создавая эту «религию», он сам не мог разобраться в бесчисленных противоречиях и нелепостях, вытекавших из нее, – он страдал, чувствуя, что задача создания новой религии ему не удастся.

В-третьих, он страдал, как все мы, <из->за несправедливости и неправды мира, не в силах дать ему личного рационального и светлого примера.

Все «Толстовство» объясняется этими чувствами, объясняется и его слабость и временное влияние.

Не я один, а множество молодых или чувствительных добрых людей подпали под него; но пошли за ним до конца только люди ограниченные.

Несмотря, однако, на вредное влияние отца, я продолжал кое-как учиться в гимназии и, наконец, сделав громадное усилие над собой и стараясь возможно больше уединяться от семьи, – выдержал экзамен зрелости и поступил в Московский университет на медицинский факультет(117), хотя отец всячески хаял в это время и докторов, и науку. Но прочтя биографию знаменитого русского врача Пирогова(118), я воодушевился его примером и жизнью и мечтал сам служить людям на полезном поприще. О моем экзамене на аттестат зрелости я вижу до сих пор кошмарные сны. Много раз снилось мне после него, что я провалился, и я просыпался в ужасе. А на самом экзамене со мной сделался настоящий припадок такого нервного возбуждения и ослабления, что я почувствовал, точно сама жизнь вдруг покинула и вылилась из меня от крайнего волнения.

Сколько сил было преступно истрачено понапрасну в те годы, сколько сделано глупостей, сколько нелепого воображено только потому, что не было должных духовных и интеллектуальных воспитателей, руководивших мной, и такой же окружавшей меня среды…

Школа и семья – оба эти учреждения, вместо того чтобы усилить и укрепить меня, ослабили, и я вижу теперь ясно, что только когда сама жизнь сделается разумной школой, а школа – частью разумной жизни, то есть когда обе они сольются в одно гармоническое и согласное целое, только тогда мы найдем истинные и вечные формы и орудия воспитания(119).

 

 

Глава 7

В университете, на медицинском факультете и первые любовные увлечения

 

Каждому ребенку, начинающему учиться читать и писать, следовало бы говорить, что он будет учиться всю жизнь и что постоянное учение – не мучение, а высшая радость. Тогда, кончая низшую школу, чтобы войти в среднюю и высшую, ученики не будут воображать себе, что теперь начинается для них более свободное и легкое время, как воображают почти все гимназисты, поступая в университет, и все студенты, кончающие университетские курсы. Во всяком случае, так было в России моего времени.

Кончив гимназию, я поступил в университет, чтобы изучать медицину, но в то же время вообразил, что после страданий и трудностей гимназии я вздохну свободнее. Вместе с этим я представлял себе, что в университете профессора будут близко руководить моими занятиями и помогут мне. Я ошибся в том и другом.

В смысле программы медицинский факультет был перегружен предметами, так что ни оставалось бы ни минуты свободной, если бы я стал зубрить их все, а прямого руководительства со стороны профессоров – не было и намека.

Толпа таких же, как и я, беспомощных студентов бегала по аудиториям, желая добиться, когда такая-то лекция или почему не явился такой-то профессор. Лекции читались вяло, с привычной рутиной, так, что противно было следить за ними. Большинство студентов поэтому не считало даже нужным правильно их посещать, надеясь на учебники и печатные лекции.

Вместе с тем меня сразу охладило к медицинскому факультету и то, что программа первых двух лет была, собственно, не медицинской, а естественных наук: физика, химия, анатомия, ботаника и т.д. И как в гимназии древние языки преподавались без всякой связи с живыми следами древних цивилизаций, мертво и сухо, так же и университетские профессора, читая лекции по естественным наукам, нужные для знания медицины и тесно связанные с ней, – не только не останавливались на тех пунктах, где, когда и как такая-то естественная наука служит медицине, но и даже не старались заинтересовать нас в этом.

У меня был на факультете близкий товарищ Ваня Раевский(120), с которым мы вместе ходили на лекции; но у обоих нас не хватало энергии, чтобы, как наши товарищи, энергичные и неизбалованные евреи, которых была суетливая толпа, освоиться со всеми неудобствами и недостатками университетского обихода и принять их безропотно.

Мне был чужд и язык профессоров, в котором 50% слов были научные галлицизмы, чужд и противен вонючий анатомический театр, где мы резали человеческие трупы; отвратительна вивисекция*, когда знаменитый профессор Сеченов(121) душил и мучил морских свинок, крыс, лягушек и кроликов, и, наконец, чужда была сама студенческая среда, с которой я находил мало общего(122).

Тем не менее, я стал учиться и слушать лекции не только на моем курсе, но и на старших, чтобы ознакомиться с ними, и присутствовал также на многих операциях в клиниках(123).

Все это вместе заранее дало мне понятие о том, что ожидало меня как студента по медицине в продолжение пяти лет и затем врача, и скорее оттолкнуло от нее вместо того, чтобы привлечь. К тому же, в это уже время, вследствие общей ненормальной атмосферы, царившей в нашей семье, мое здоровье было подорвано, несмотря на мои природные силы, и я боялся, что не одолею избранной мною профессии.

После быстрого решения, весной 1890 года я подал прошение о переводе меня с медицинского на филологический факультет(124) и таким образом навсегда отказался от медицины, хотя позднее не раз жалел об этом(125).

Вспоминая сейчас мое настроение того периода моей жизни, я вижу, что большим препятствием ее спокойствию и правильному ходу была также моя страстная натура, всегда увлеченная чем или кем-нибудь. Эти увлечения мешали мне учиться и будили желание возможно скорее начать жить полной жизнью.

С раннего детства я был почти постоянно влюблен, не только в жизнь и природу, но и в женщин, и временами это чувство заглушало во мне все остальные. Сначала болезненная привязанность к матери, нянькам и англичанкам, потом к различным девочкам моих лет или старше, а позднее к взрослым девушкам и женщинам.

Когда отец купил в Москве дом купца Арнаутова в Хамовническом переулке(126), нашим соседом сделались Олсуфьевы, старинный дом которых был на Девичьем Поле, а сад сходился с нашим.

Старик Олсуфьев(127), барин старого сорта, был женат три раза и имел кучу детей. От второго брака у него была красавица дочка Катя десяти лет, брюнетка с густой косой темных волос на точеной головке, необычайно породистая, спокойная и грациозная. Она так нравилась мне, что я решил, что она должна сделаться мне женой. Но не прошло и года, как Катя неожиданно умерла от какой-то внезапной детской болезни. Помню страшное мое огорчение, о котором я никому не сказал(128).

Другими моими отроческими и юношескими увлечениями были княжна Лили Оболенская(129), дочь князя Дмитрия Дмитриевича(130), кузина Маша Кузминская(131), Ната Философова(132), Верочка Северцова(133), «Козочка» в Уральских горах(134), а главное – молодая крестьянка Даша Чекулева, любовь к которой продолжалась много лет и была в эти годы самой сильной.

Из всех этих женщин в живых осталась до сих пор, кажется, одна только Даша, которую я не видал с тех пор, как двадцать лет тому назад оставил Россию(135).

Даша была замужем за Мишкой извозчиком. Он не жил с женой, а в городе Туле и только изредка приезжал домой. Его старик-отец и Даша вдвоем справлялись с полевой работой, а болезненная свекровь ее занималась по домашнему хозяйству(136).

Даша была среднего роста, легкая, как птица, крепко сложенная, с правильными чертами лица и большими светлыми глазами. Тело ее было твердо, как сталь, – закаленное тяжелым и постоянным трудом. Когда я встречался с ней, издали я замечал ее быстрый, огненный взгляд, но когда подходил ближе, тяжелые веки ее опускались. Зато вечером на сельских хороводах или на покосах она пела громче и лучше всех, а иногда пускалась плясать, и тогда ей не было удержу. Вдруг остановится, вся выпрямится, вскрикнет и опять пойдет плавно кружить по хороводу, притоптывая полусапожками и откидывая хорошенькую головку, повязанную красным платком. Страстная, но сдержанная и скрытная Дарья нравилась мне бесконечно. Особенно разгоралась моя любовь летом, когда из Москвы мы возвращались в Ясную. Сколько лунных ночей я не спал из-за нее и сколько избегал лесов, полей и лугов, преследуя ее всюду! Она была для меня частью природы и жизни.

По праздникам я ходил на деревенские хороводы со скрипкой и часами играл «Барыню» под аккомпанемент чьей-нибудь гармошки, чтобы видеть Дарью и чувствовать себя около нее. Она пела и плясала, а я любовался ею.

Когда я встречал ее одну в лесу, куда она ходила за травой, на какой-нибудь глухой тропинке или полянке, по которой она шла, торопясь, босыми сильными ногами, – я подбегал к ней и умолял остановиться и посидеть со мной. Она сбрасывала мешок на землю, садилась на него, сдвигала со лба платок назад и, смотря на меня, улыбалась, блестя глазами. Когда я обнимал ее и прижимал к моей ее твердую грудь, она вдруг вскакивала на ноги, тихонько отстраняла меня и шептала: «Не надо, не надо, яблочко ты мое садовое. Не пара я тебе».

И ловким движением вскидывая на спину мешок, полный пахучей травой, она убегала, и я тогда не смел преследовать ее дальше. Иногда Даша ходила далеко, верст за тридцать от Ясной в другое село проведать свою старушку мать, такую же, как она сама, честную и умную русскую женщину. В эти дни я запрягал дрожки и уезжал на охоту, чтобы встретить Дарью где-нибудь на большой дороге – муравке, по которой она должна была идти.

Часами я ждал ее в поле, и, когда, наконец, вдали показывалась ее фигура, я волновался сладкой радостью. Опять мы садились рядом, я гладил ее прелестное тело, жал ее корявые руки, но как только позволял себе больше, она вырывалась, вскакивала и убегала.

«Не пара мы, голубчик».

Воспоминания о моей оставшейся совершенно чистой любви к Дарье связаны с лучшими месяцами, днями и часами моей юношеской жизни, – с весенними соловьями и ландышами, с гущей и тенью лесов, с простором полей и лугов и жаждой, безумной жаждой жизни и счастья.

Почему эту жажду ни мне, ни ей не дано было утолить?

Почему столько огненного желанья и волнений потрачено бесплодно и остались о них лишь эти светлые, глубоко волнующие меня, даже сейчас, воспоминания?

 

 

Глава 8

Путешествия в годы студенчества. Семейный раздел

и мои первые печатные сочинения

 

Избегав и изъездив с детства всю Ясную Поляну и ее окрестности, я постепенно стал расширять мое знакомство с миром, и с первых же лет студенчества я стал ездить по России, чтобы лучше узнать ее.

Сначала на Волгу, Уфу и Урал, потом на Кавказ и в Крым.

Летом 1890 года из Нижнего я спустился по Волге до Казани(137), потом вверх по Каме и Белой добрался до Уфы, откуда по новой тогда Уфа-Златоустовской железной дороге доехал до Уральских гор.

В то время младший брат матери инженер Вячеслав Андреевич Берс строил первую ветку Сибирской магистрали и жил на станции Теляк<и>, куда я приехал на товарной площадке вагона, хотя дядя выслал за мной специальный вагон, который я не нашел в Уфе(138).

Бедный дядя Вячеслав был дурно женат и имел в то время двух маленьких детей – девочку и мальчика(139). С ним жила еще его старая преданная няня – Настасья(140), оставшаяся одна в живых из старой семьи Берсов. Она была раньше горничной моей бабушки Любови Александровны(141).

Вячеслав был искренно рад моему приезду и старался всячески развлекать меня. Охота в предгорьях Урала была тогда замечательная, и я целыми днями ходил с ружьем по чудесным окрестностям <станции>Теляк<и>, поднимая тучи уток. Раз я забрел далеко и вышел на лесную поляну, где стояла одинокая пасека. Старик-пасечник зазвал меня к себе в избу и угостил стаканом янтарного, выгнанного из меда вина. Напиток этот показался мне божественным.

Охота была для меня отвлечением, часто и спасением от мыслей о женщинах, которые все больше и неотвязчивей мучили меня. Все же до сих пор я ухитрялся оставаться девственником, хотя давно уже был чувственно развращен в другом смысле. Избегал я женщин по двум причинам: во-первых, я боялся заразиться, во-вторых, мечтая о счастливом браке, хотел сохранить до него мою «чистоту».

Но это становилось все труднее и труднее, и когда на станции Теляк<и> я встретил хорошенькую дочь машиниста, я сейчас же завязал с ней роман. К счастью, дядя Вячеслав вовремя охладил мой пыл, предупредив, что, по слухам, девушка эта была заражена сифилисом.

На Урале я еще влюбился в «Козочку», ходившую по краям самых страшных обрывов, и в прелестную еврейку, жену одного инженера, с которой познакомился в Миассе на балу инженеров(142). Эта еврейка редкой красоты нравилась мне тем, что она была похожа, как я тогда вообразил, на Анну Каренину. В ней не было ничего типично еврейского, кроме больших черных глаз, которые до сих пор пытливо смотрят на меня.

Вернувшись с Уральской поездки в Ясную Поляну, я нашел в ней все ту же, делавшую временами невыносимой, семейную атмосферу и был рад, когда пришло время уехать в Москву, где начались лекции на моем новом факультете. В то время на нем блистала целая плеяда знаменитых профессоров с Ключевским(143) и Виноградовым(144) во главе, и лекции эти настолько заинтересовали меня, что я уже не жалел о брошенной медицине. Рядом с университетом я стал много читать, следя вместе с отцом за русской и французской литературой.

Весной 1891 года я заболел(145), но быстро справился с болезнью и, сделав усилие над собой, выдержал новое университетское испытание, перейдя на третий семестр филологического факультета(146).

В этом же году в апреле отец роздал все свое имущество своим детям и жене, разделив его на десять равных частей(147), и таким образом освобождался навсегда от материальной собственности, которая была для него теперь моральной обузой и противоречила его взглядам и всей доктрине.

Событие это было очень важным для семьи и вместе с тем уже тогда показало, насколько все-таки отец противоречил самому себе и насколько мирской человек был в нем сильнее духовного.

Во-первых, если он считал собственность злом, не надо было передавать этого зла жене и детям, делая их собственниками.

Во-вторых, если он отрицал власть и законы, то не надо было, прибегая к ним, делать официальные акты.

Тем не менее мы все и сам отец были очень довольны.

Раздел произошел в Яснополянском доме при общем согласии. Я вытащил жребий, по которому мне доставалось старое толстовское имение – «Никольское-Вяземское» Чернского уезда, принадлежавшее когда-то старшему брату отца – Николаю Николаевичу. Но так как брату Сереже эта часть имущества подходила больше, чем мне, а мне, ввиду возможности быть свободным, нравилась другая часть, доставшаяся ему, – дом в Москве и земля подле села Бобровка Самарской губернии, мы с Сережей обменялись нашими жребиями к нашему обоюдному удовольствию. Он сделался чернским помещиком, а я – московским домовладельцем и самарским хуторянином(148).

Один только брат Илья воевал за свою часть, доказывая, что его обидели. Может быть, это и было справедливо, и к его имению «Гриневке» рядом с «Никольским» нужно было прибавить еще что-нибудь(149).

Самарское большое имение отца Бузулукского уезда, в котором было более 5000 десятин, было отдано младшим детям – Андрюше, Мише и Саше, а Ясная разделена пополам между младшим в семье Ванечкой и матерью. Сестры Таня и Маша получили свои части, хотя Маша, по своим толстовским убеждениям, хотела отказаться от своей. Все же, выйдя позднее замуж, она ее приняла(150).

В том же памятном году случилось в моей жизни одно событие, казавшееся мне в то время очень значительным. Под псевдонимом Л. Львов я напечатал мои первые два рассказа – один для детей в детском журнале «Родник» под заглавием «Монтекристо»(151), другой – в книжке журнала «Неделя» под заглавием «Любовь»(152). Отец одобрил первый и несколько раз хвалил его(153), записала в своем дневнике и моя мать(154) … В Петербурге этот рассказ называли «перлом»(155).

Второй рассказ был замечен нашим общим другом А.Ф. Кони(156), хотя он не знал, кто скрывался под его подписью.

Я взял этот псевдоним, нося слишком тяжелое литературное имя, но позднее, соглашаясь с мнением Шопенгауера(157), решил, что скрываться под ложным именем нечестно, и стал подписываться моим полным, как это ни было трудно, именем.

 

 

Глава 9

Ссоры родителей. Хутор Бибикова и засуха.

Наследник Цесаревич и Оренбург. Кавказ, Крым и Одесса

 

В те годы я часто охотно уезжал из Ясной, чувствуя ненормальные отношения между родителями, омрачавшие жизнь, и что-то неправильное, даже болезненное, в отцовских взглядах.

Сцены и споры между отцом и матерью не прекращались и доходили иногда до того, что мать искала самоубийства, а отец еще острее страдал от противоречий между его жизнью и учением(158). Когда в те годы он решил объявить в газетах, что отдает все свои религиозно-социальные и другие сочинения, написанные после 1881 года, в общую собственность(159), это желание его встретило резкий отпор со стороны матери, считавшей это несправедливым. В число этих сочинений входили и художественные вещи, и некоторые философские, которыми мать дорожила, и ей было обидно отдавать права на них первому встречному издателю.

Тогда отец наговорил ей всяких неприятностей – что она глупая и жадная женщина, и так огорчил ее, что она побежала на станцию бросаться под поезд.

Мы, дети, не знали тогда всех интимных причин и подробностей подобных сцен, все же они тяжело чувствовались нами, и поэтому, а также и для того, чтобы поправить мое ослабленное здоровье, в июне 1891 года(160) я был рад снова уехать из Ясной с тем, чтобы сначала побывать на кумысе в Самарских степях на хуторе Бибикова(161), потом спуститься по Волге на этот раз до Астрахани, а оттуда по Каспийскому морю доехать до Баку. Я хотел теперь увидеть Кавказ, Каспийское и Черное море и Одессу и через Малороссию вернуться домой.

Алексей Алексеевич Бибиков, женатый на крестьянке Василисе(162), сам старой барской души, но либерал и демократ, сильный и красивый физически, с седыми волосами и бородой, орлиным носом и глазами навыкате, снимал большой участок казенной земли на границе Николаевского и Бузулукского уездов рядом с нашим степным имением.

У него была куча диких и грязных детей, которых надо было кормить, и потому летом он брал кумысников, которых размещал кое-как по своим сараям и амбарам.

В тот год по всей России была страшнейшая засуха. Хлеба погибли на корню, а в Самарской степи, в буквальном смысле, «от колоса до колоса не было слышно человеческого голоса». Черная земля растрескалась так, что образовались щели, через которые местами приходилось перепрыгивать. Все колодцы и пруды пересохли до дна, и придвигался небывалый голод. Бибиков, знавший хорошо самарских крестьян, не мог себе представить, как они перезимуют зиму.

В селах, когда я останавливался в Гавриловке или Патровке, крестьяне обступали меня, говоря, что пришел их конец. В этих местностях народ живет исключительно хлебом. Неурожай – и у него нет ни пищи, ни денег. Но такой засухи, как в 1891 году, здесь еще не видали никогда(163).

В то же лето через Самарские степи проезжал Наследник Цесаревич Николай Александрович, возвращаясь со своей свитой из города Уральска и направляясь далее в свое Дальневосточное путешествие(164).

Село, где он должен был остановиться на ночлег(165), было верстах в пятидесяти от хутора Бибикова, и я решил поехать туда взглянуть на будущего царя, а может быть, иметь случай быть ему представленным. В свите был князь Эспер Ухтомский(166), друг брата Сережи, который сам случайно в эти дни приехал на хутор, чтобы купить лошадей для своего имения(167). Узнав о приезде Наследника со свитой, брат тоже решил поехать со мной, чтобы встретиться с Ухтомским.

После проезда наследника мы решили проехать в Оренбург, чтобы там, на «меновом дворе», купить лошадей.

Когда мы приехали в село, где ждали Наследника, я стал в толпе народа около сельской деревенской церкви.

Вдали показалось облако черной пыли, потом головы и дуги бешено скакавших потных лошадей, и несколько троек с бубенцами вкатили в село и круто остановились около церковки. Наследник первый выскочил из своей коляски. Проходя мимо меня на паперть церкви, он с удивлением оглянулся на мой студенческий мундир с золотыми пуговицами среди народа и быстро вошел в церковь.

Когда позднее брат Сергей увиделся с Ухтомским, а я намекнул ему, что мы хотели бы представиться Наследнику, князь решительно отклонил это предложение, сказав, что Наследник слишком утомился для того, чтобы еще видеть новых людей.

Это было моим первым отрицательным впечатлением от окружения Наследника Николая Александровича, и моя надежда познакомиться с ним и когда-нибудь с ним вместе работать на пользу России была этим сразу омрачена.

Вечером в тот же день мы поехали дальше в Оренбург, куда должен был также приехать будущий царь.

Мы остановились в гостинице и начали день с осмотра знаменитой в городе мечети. Особенно интересовался ею наш башкирец Нагим, которого Сережа взял с собой как знатока лошадей(168). Выйдя из мечети, мы заметили каких-то странных людей, сидевших тут и там на площади и следивших за нами. Мы подошли к свободной скамейке и сели отдохнуть. Один из этих странных благообразных господ, чисто одетый, сидевший рядом с нами, вдруг обратился к брату Сергею и учтиво спросил его, зачем мы приехали в Оренбург.

– Бомбы бросать, – сердито бухнул Сережа, злобно глядя на него из-под очков.

Впечатление получилось необычайное, точно действительно разорвалась страшная бомба.

На площади произошло движение, люди бросились бежать куда-то, и когда мы вернулись в гостиницу, у подъезда ее и по лестницам стояли полицейские, а номер наш был запечатан печатью.

С нас потребовали подписку о немедленном выезде из города, которую Сережа дал, а я дать отказался, и мы, не успев посмотреть и купить лошадей, уехали на станцию(169).

Особенно огорчен был достойный и красивый Нагим, молча мотая головой, украшенной расшитой позолотой тюбетейкой.

– Ну, разве возможно, – шептал он, – та, та, та, та…

Брат уехал в Россию, а я, доехав с ним до Самары, сел на пароход, отправлявшийся в Астрахань, продолжать мое путешествие(170).

Выходя из астраханских рукавов Волги в открытое Каспийское море, я в первый раз в жизни увидел морской простор и испытал жестокую морскую качку.

В Баку поразил меня бесконечный город нефтяных вышек и нефтяные фонтаны, мощные и густые, с шумом вырывавшиеся из земных глубин. В день моего приезда горел страшнейший пожар одного из больших фонтанов и дым от него застилал все небо черной зловещей пеленой. Миллионы гибли от одной умышленной или неосторожной искры.

После Баку я был в Тифлисе, Владикавказе, Пятигорске, Кисловодске и Новороссийске(171).

Вечно белый снеговой Кавказский хребет со своим Эльбрусом, вечно шумящий в ущельях Терек, облака внизу под дорогой, дикие горцы в дикой природе и рядом такие же, как везде, – русские города и русские люди – вот Кавказ.

На станции Казбек, куда я ночью добрался пешком с осетинами-проводниками, так как Дарьяльское ущелье было размыто наводнением и сообщение на ямщиках было прервано, я встретил маленького доктора, который крутил папироски и приговаривал: «Omnia mea mecum роrtо»*.

Я сказал ему, что я Толстой, но он не поверил и называл меня «quasi**-Толстой».

Ночью, когда я шел с проводниками через Кавказские горы, мы наткнулись на полудиких ингушей, сидевших вокруг костра. Один из них выступил вперед, нахально прося папироску. Но мои христиане-осетины даже не ответили ему и молча дали мне понять, чтобы я не останавливался, а шел дальше.

В Пятигорске я стал ухаживать за понравившейся мне казачкой, стелившей мне постель в гостинице, но она с презрением охладила меня.

Во Владикавказе, где у меня были приятели в Нижегородском драгунском полку, я попал на военный кавалерийский праздник, и меня глупо напоили белым вином из серебряных чарок, которые нельзя было поставить, а надо было выпивать до дна. Ночью я спал в палатке под проливным дождем и был болен.

Между Севастополем и Одессой на пароходе я встретил старика Антона Рубинштейна, с его красивой головой, и говорил с ним(172). Он ехал повидать старуху мать(173) и всю дорогу, сидя один на палубе, напевал романс Глинки: «Уймитесь, волнения страсти»(174).

Одесса понравилась мне своим красивым расположением и сравнительной культурностью. Я познакомился в ней с ее графом Толстым, пользовавшимся там всеобщим уважением(175). Жалею, что мало видел его. Я не понимал тогда, как радостно и важно встречаться с членами своего рода. В молодости всегда торопишься куда-то, а я торопился особенно. Вернувшись из моего путешествия в Ясную, я предался двум моим страстям: охоте(176) и любви к Даше(177).

В семье было невесело.

Учение отца и отношение его самого к жизни продолжали отравлять ее атмосферу.

 

 

Глава 10

Голодная зима в Самарских степях

 

Мне до сих пор представляется как страшный сон та тяжелая зима, в продолжение которой я помогал голодающему населению, но я благодарен судьбе за то, что она дала мне случай увидеть глубину страданий человеческих и облегчать их(178).

Осенью 1891 года, когда я вернулся из Ясной в Москву и снова стал посещать университет, вся Россия, как один человек, говорила только о страшном бедствии, на этот раз захватившем почти всю ее территорию(179).

Я описал этот год в отдельных статьях, напечатанных в журнале «Вестник Европы»(180) и позднее изданных отдельной книгой под заглавием – «В голодные годы»(181).

Здесь я только кратко коснусь его, поскольку он отразился на моей личной жизни и мысли.

В октябре, вспоминая самарские поля, выжженные солнцем, без единого колоса и получив от Бибикова отчаянное письмо(182), я решил ехать в Самару кормить голодающих и оставить университет(183).

Отец, хотя и был против благотворительности, говоря, что благотворительность без любви не действительна, все же сам поехал в Бегичевку, имение Раевских Рязанской губернии, открывать там народные столовые(184).

Но я действовал самостоятельно без всякого желания подражать ему, а по личному велению сердца(185). Этот поступок почти стоил мне жизни и был главной причиной наступившей после этой зимы многолетней моей болезни, – но я никогда не раскаивался в нем.

Восемьдесят тысяч человек кормились нашей помощью, и, конечно, многих несчастных мы спасли от смерти среди страшных эпидемий тифов, дифтерита, цинги и оспы.

В селе Патровка, где я жил, десятки умирали ежедневно, так что священник не успевал хоронить. В глиняных мазанках, покрытых выше крыш снегом, на земляном полу лежало иногда в ряд пять-шесть тифозных и среди них уже умершие.

У нас были больницы, доктора, сестры и санитары, все же мы чувствовали себя почти беспомощными перед страшным бедствием.

Со мной работали прекраснейшие люди, о которых я сохранил самое отрадное воспоминание: П.И. Бирюков(186), князь Петр Д<митриевич> Долгоруков, привезший с собой два санитарных отряда(187), Иван Александрович Бергер, управляющий Ясной(188), два доктора – Горбачев(189) и Ткаченко(190), санитары и сестры(191).

Приезжали также иностранные журналисты, между ними – англичанин Стевени(192) и швед Стадлинг(193) и два английских квакера(194).

К весне наши доктора и сестры почти все заразились тифом(195) и, наконец, заболел и я, хотя каким-то чудом вынес всю болезнь на ногах(196). С сорока градусами жара я каждое утро вставал и одевался, а потом весь день работал. Вспоминаю это, чтобы объяснить мою последовавшую за этой зимой долгую болезнь.

С ужасом помню одну голодную семью села Патровка, члены которой, безносые, с красными глазами и зиявшими ранами на щеках, все были заражены сифилисом. Они ели вместе из общей деревянной чашки, которую мы носили им отдельно.

А цинготные больные, апатичные и опухлые, с расшатанными зубами и с темно-синими пятнами на ногах и на лицах?..

Как мать-природа может доводить своих детей до такого состояния?

Только люди способны создавать условия жизни, в которых возможно подобное  ее  изуродование.

Но рядом с этими ужасами шла и нормальная жизнь края, в которой были и светлые, и радостные стороны.

Шла религиозная жизнь, и влияние ее на население, видимо, росло не только со стороны рациональных христианских сект, особенно молокан, на собрания и чтения которых я ходил(197), но и со стороны православной церкви.

Когда один из бедняков-крестьян, которого мы кормили, стал раз отвечать мне словами Нагорной проповеди, я спросил его, где он выучил их, он ответил, что слышал их в православной церкви.

Ко мне народ относился с большой любовью, и верили в меня, как в святого.

Раз одна из патровских крестьянок почти силой потащила меня в свою избу и подвела к лавке, на которой лежал ее сын в сильнейшем тифе. Я спросил ее, что ей нужно было от меня.

– Только взгляни, родной, взгляни на него, – ответила женщина.

Когда я поправился от тифа и снова вышел на улицу, народ говорил: «Да разве можно было тебе хворать? Весь народ за тебя Бога молил»(198).

Такие проявления признательности радовали и волновали меня, хотя физически я надрывался. Все же весною я настолько окреп, что мог верхом объезжать далекие села(199).

Однажды я приехал в одно отдаленное село Николаевского уезда, где местному священнику было поручено наблюдать за нашими столовыми.

Вдовец лет сорока, с плешивой головой, седой бородкой и хитрыми грязными глазками, он принял меня очень любезно в своем уютном и чистом домике, где, к большому моему удивлению, я застал красивую молодую женщину, которую сначала принял за его дочь.

Это была местная сельская учительница, державшая себя в доме священника как хозяйка.

Когда я уезжал, крестьяне обступили меня на крыльце и с негодованием стали жаловаться на своего попа.

– В алтаре с учительницей застали – вот какой у нас священник! Много раз заставали. Церковь нашу опоганил.

Уже тогда, сравнивая православную церковь с рационалистическими русскими сектами, я увидел, насколько выше в духовном отношении были последние и насколько люди из народа, примкнувшие к ним и оставившие православие, были развитее и здоровее православных*.

Эти впечатления убедили меня окончательно в необходимости реформирования православной церкви в рационалистическом духе, и в этом убеждении я пребываю и до сих пор.



* District of Columbia (англ.) – федеральный округ Колумбия (США).

* У Льва глаза больше, чем живот (фр.).

* Смотрите последнюю философскую часть моих мемуаров под общим названием «Lungarno». – Прим. Л.Л. Толстого.

* bergerette – пастушеская песенка, пастораль (фр.).

* импровизации (латин.)

* «Думать совсем не надо, потому что это портит мозги» (фр.).

* Английское слово "farm" (ферма) А.Л. Толстая писала так, как оно произносится.

* условностей (англ.)

** приятную улыбку (англ.)

*операция на живом существе с целью изучения функций организма, причин заболевания, действия различных веществ от латин. vivus (живой) и sectio (рассечение).

* «Все свое ношу с собой» (латин.).

** ложный, мнимый (латин.)

* См. главу «Россия» в «Lungarno». – Прим. Л.Л. Толстого.

 

Комментарии к этому тексту здесь

Подготовка текста, публикация и комментарий Валерии Абросимовой

Продолжение здесь